Но тут, в последний отчаянный миг, выскочил из-за камена другой молодец, до жути схожий с нашим, так же бос, так же наг, нет на нем ни ниточки, лишь лычком подпоясан — само Горе. И воскликал этот второй богатерским голосом:

— Стой ты, молодец; меня, Горя, не уйдешь никуды! Не мечися в быстру реку! Не хотел ты отцу-матери покоритися, а хотел ты жить, как тебе любо есть. Так выучю тебя я, Горе злочастное. Нет меня, Горя, мудряя на сем свете. Поклонися мне, Горю, до сыры земли! А в горе жить — некручинну быть. Ты будешь перевезен за быструю реку.

И взглянул молодец на Горе и видит, как оно нынче с ним схоже, ни его от себя, ни себя от него не отличишь! Все равно как близнята! То ли Горе им стало, то ли он им стал. А куда от себя самого денешься?! И поклонился он Горю до сыры земли да запел хорошую напевочку:

— Беспечална мати меня породила, гребешком кудерцы розчесывала… Ино я сам знаю и ведаю, что не класти скарлату без мастера, не утешыти детяти без матери… Да хотел я жити, как мне любо есть!..

«Хотел я жити, как мне любо есть…» Какую ношу взваливаешь себе на плечи вместе с этим стремлением! Отстаивая свободу, очень часто теряешь и ее подобие. Только поняв это, можно объяснить многовековую покорность рабскому состоянию. Стерпи — не было б хуже. (Я сказала — объяснить. Ибо те, кто хотят о п р а в д а т ь, предпочитают говорить о смирении. Нет спору, в нем больше притягательности, в сравнении с ним терпение проигрывает. Ведь смирение предполагает сознательный акт, а терпение рождается скорей от безысходности, чем от убеждения. Смирение обуздывает дух, терпение применяется к обстоятельствам. Смирение — по-своему действенно, терпение — казалось бы, пассивно. И вместе с тем оно оставляет больше надежды. Многотерпеливый человек еще способен к неожиданной перемене, смирившийся — никогда.)

Да, «жить, как мне любо» — не столько свобода, сколько неволя, но есть особые сердца, они идут на эту неволю, ибо выбрали ее сами, а ту, другую, выбрали за них и для них. И вот уж прояснившимся взором, весел-некручиноват, посматривает молодец вокруг себя, открывая преимущества своего нового состояния:

— Когда у меня нет ничего, и тужить мне не о чем!

Поистине странный аналог почти буддистской мудрости на отечественной почве! Но только — «почти»! Это освобождение от забот принесла не нирвана, его даровало Горе. Существенное обстоятельство. Покорися мне, Горю, и никто к нагому не привяжется. Удивительным образом открылась жизнь: только горе — спасение, только оно — защита. Лишь убедившись, что человек заслонен горем, она, эта жизнь, пройдет мимо, пощадит, не добьет окончательно. Так поклонися мне, Горю, до сыры земли, и ты будешь перевезен за быструю реку.

И в самом деле, на сей раз корыстные Хароны перевезли молодца и не взяли у него перевозного. Но зато и попытка нарушить условие оказалась тщетной.

Напрасно надел он порты крестьянские, нет, не крестьянствовать ему, не укорениться, не жить оседло на своей стороне — он приговорен к скитальчеству. Ибо стоило ему тронуться «на свою сторону», как вновь явилось пред ним на чистом поле Горе и напомнило, что отныне они неразлучны.

— Ты стой, не ушел, доброй молодец! Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося… кто в семью к нам примешается — ино тот между нами замучится! Такова у нас участь и лутчая! Хотя кинся во птицы воздушный, хотя в синее море ты пойдешь рыбою, а я с тобою пойду под руку под правую!

«Не на час я к тебе, Горе злочастное, привязалося»… Так что ж это — вековая судьба? А как же спасительная способность к преображению? Слышите, как возликовали скоморохи?

— Полетел молодец ясным соколом!

Но тут же отозвался зловещий хор юродивых:

— А Горе за ним белым кречатом.

— Молодец полетел сизым голубем, — настаивают скоморохи.

— А Горе за ним серым ястребом, — не унимаются юродивые.

— Молодец стал в поле ковыль-трава!

— А Горе пришло с косою вострою, — закаркали непримиримые прорицатели.

Это так. Горе стоит, как смерть с косой, уже не защита, а возмездие человеку, который задумал вновь взбунтоваться, уйти, жить по своей воле, поспорить с вековой судьбой. «Не на час я к тебе привязалося». И вот оно уж оскаливает в торжествующем хохоте свои клыки:

— Быть тебе, травонка, посеченной и буйны ветры быть тебе развеянной!

Все эти попытки молодца спастись, убежать, уйти от своей участи, взмыть под сине небо или ковылем срастись с землей Денис явил нам самым впечатляющим образом. Он знал, что в решающие мгновения напряжения духа сценическая динамика бессильна, и, наоборот, всегда полагался на внутреннюю мощь статики.

Прибегин все это время, пока, следя за его усилиями, яростно спорили оба хора, оставался неподвижен. Но свет то захватывал из тьмы его лицо, то угасал, словно уступая ночи, — сцена то озарялась, будто вспыхивал луч надежды, то погружалась в мрак. И все мы неотрывно смотрели в эти — точно пульсирующие — глаза, и все будто спрашивали себя: куда деваться человеку? Злая участь. Злая часть, Злое счастье. Зло и счастье ходят рядом, как ад и рай, я меж злом и счастьем, как меж адом и раем, разрывается человек. Он не может быть праведником, не хочет быть грешником, он измотан этой вечной жизнью-борьбой на рубежной черте. О чем же он возмечтал? Об убежище.

Удовлетворенно, воздев длани, запели монахи:

— Спамятует молодец спасенный путь, и оттоле молодец в монастыр пошел, а Горе у святых ворот оставается.

Исход? Ответ? Укрыться в монастыре от Горя? Но разве можно укрыться от искупления? От бога в душе? От высшего суда? И Денис будто услышал нас и воскликнул: нет! Нет того китежа, нет тех кущ, где нашел бы приют и покой этот вздыбленный мир. Пусть сурово поют монахи:

— А сему житию конец мы ведаем. Избави, господи, вечные муки, а дай нам, господи, светлый рай. Во веки веков. Аминь.