Меня горячо поддержал Фрадкин. Схватив Дениса за пиджак, он призвал его к большей терпимости, он выразил уверенность, что, несмотря на все свои претензии к «Странникам», Ростиславлев предан той идее, которая вызвала рождение «Родничка». Кроме того, нужно быть благодарным — Серафим Сергеевич своей деятельностью способствовал тому, что театр получил стационар.

Последний аргумент подействовал на Дениса — наш странник так наслаждался обретенным домом, что не мог сердиться на одного из тех, кто поселил его в нем.

В назначенный вечер все собрались в Неопалимовском. Я постаралась, Камышина мне помогла, и когда гости увидели накрытый стол, они сразу пришли в доброе расположение духа.

— Было много путей достичь победы, — сказал Ростиславлев, — истребить неприятеля, пленить его, задушить в объятьях, но самый действенный путь — накормить его.

— Что касается Иоанна, то его надо напоить, — сказал Бурский.

Евсеев весело усмехнулся и потер ладони.

— В таком случае, — сказал Ганин, — первая здравица должна быть за наших кормильцев и поильцев.

Он чокнулся со мной и с отцом.

— Охотно, — сказал Ростиславлев, — но я думаю, что наших хозяев не обидит, если я скажу, что в эти слова я вкладываю еще более широкий смысл.

— Не обидит, — сказал отец, — я приветствую ваше стремление идти от частного к общему.

По крайней мере полчаса гости отдавали дань моему скромному искусству, и мне даже показалось, что все забыли о том, что их сюда привело. Видимо, Камышину встревожила эта мысль, и она попросила слова.

Мария Викторовна начала издалека, она вспомнила дни рождения «Родничка», трудную пору поиска своего лица. Молодость — лучшее наше время, хотя это время ежечасных преодолений. «Родничок» молод и нынче, но его первая весна прошла в пути, в дороге, в скитальчестве. Не случайно с таким трепетом возвращается он к этому мотиву, мотиву вечного движения. Так родилась «Дороженька», так родились «Странники». Вот что лежит в основе создания этих спектаклей — первое волнение, первые впечатления бытия — это должен помнить Серафим Сергеевич, весь поглощенный содержанием своей миссии. Мария Викторовна подчеркнула, что она говорит это не для того, чтобы преуменьшить значение тех претензий, которые Ростиславлев предъявляет театру. Она не побоится открыто сказать, что считает Серафима Сергеевича одним из тех редких людей, которых называют, вслед за поэтом, «светильниками разума», совестью поколения, одним из тех столпов мысли, которые не дают заснуть общественному сознанию, биологически склонному к конформистской инертности. Но, преклоняясь перед мощью мыслителя, она не вправе не помнить о той бережности, в которой нуждается истинный талант, а именно таким предстает нам Денис Мостов, человек, явившийся из глубин Руси и меньше чем за год покоривший ее взыскательную столицу. Те первые впечатления, о которых она уже говорила, имеют особую власть над талантом, и он не может двигаться дальше, пока не выразит их с исчерпывающей полнотой. Однако теперь, теперь, когда «Странники» выплеснулись, когда акт рождения состоялся, Денис наверняка готов принять в себя новые семена, задуматься, взглянуть вперед, увидеть, чего ждут от театра те, кому он так дорог и нужен. Он должен понять, что если без него, Дениса, не было бы «Родничка», то теперь «Родничок» принадлежит уже не одному Денису — такова странная, но безусловная закономерность, сопровождающая появление истинно живого организма. Значение «Родничка» огромно, заслуги Мостова неоспоримы, но еще огромней и неоспоримей те задачи, которые вызвали этот театр к жизни и которым он обязан служить. В этом великом деле нет места для личных страстей, самолюбий, обид. Все должно быть забыто перед лицом высшей цели. Возможно, Серафим Сергеевич показался Денису чрезмерно жестким, чрезмерно суровым, но человек, взваливший на себя подобную ношу, просто не может быть иным. Возможно, Денис уязвлен, услышав сквозь гул общих восторгов этот строгий, требовательный голос. Но надо понять, что это не хула врага, а призыв друга. В нем жар, в нем горечь, в нем напоминание о твоем назначении. Сколь дороже он «усыпительных похвал», сколь важно услышать в отрицании утверждение, в обвинении признание твоих возможностей. Известно с античных времен, что драмы между своими — самые яростные, но сегодня нет причин говорить о драме. Два человека, равно значимые каждый в своей сфере, должны понять, что не могут существовать друг без друга. Они — одного корня, у них — одна любовь, одна боль, один нравственный идеал. Только нечистоплотные людишки, которым этот идеал чужд, могли бы выиграть от разрыва личностей такого масштаба. Нужно ли доставить им радость и причинять горе всем нам?

Когда Камышина закончила, в ее глазах стояли слезы, и она, почувствовав это, поспешно опустила веки. Краски отхлынули от ее лица, оно вновь приняло темно-желтый цвет и стало до странности похожим на индейскую маску. Я шепнула об этом Бурскому.

— Вы правы, — шепнул он в ответ. — Это лицо хочется тут же повесить на стену.

Речь Марии Викторовны, которую она, безусловно, много раз твердила наедине с собой, прозвучала с исповедальным жаром. Наибольшее впечатление она произвела на Фрадкина, несколько раз он прерывал ее возгласами: «Вы правы! Умница! Вы абсолютно правы!» Камышина, как всегда, болезненно морщилась от этих похвал.

Евсеев тоже был взволнован. Запустив руку в бороду, он грустно покачивал редковолосой головой. Не остался безучастен и Ростиславлев. Он то хмурился, то негромко барабанил пальцами по столу, а когда Камышина умолкла, после некоторой паузы сказал:

— Вы, Мария Викторовна, точно защищаете Дениса Алексеевича…

— Я не защищаю, — пылко воскликнула Камышина, — я просто хочу, чтобы вы поняли друг друга.

— Нет, почему же отказываться от своих слов, — возразил Ростиславлев, — вы защищаете. И в этом вовсе нет худа. Защищать Дениса Алексеевича надо. Только не от меня — тут ваша ошибка, — а от него самого.

Денис улыбнулся, и Ростиславлев, заметив это, сердито насупился. Он отвел взор и вновь устремил его на Марию Викторовну.

— Никак не меньше вашего ценю Мостова, — сказал он веско. — Думаю, что мне смешно это доказывать. Вы многого от него ждете? Я — еще больше. Именно поэтому я должен найти в себе силы противостоять хору и сказать свое мнение, хотя бы оно шло вразрез с общими эмоциями. Тем более что все эмоции зыбки, а театральные — и вовсе эфемерны. Взбудоражить премьерную публику не так уж трудно, она х о ч е т быть взбудораженной, талантливый человек знает чувствительные местечки этого организма и обладает средствами воздействия на них. Но восторги проходят, чтобы смениться новыми. Остается лишь дело. А дело делается не тем, чтоб заставить хлопать в ладоши. Дело в том, чтобы заставить головы работать верно.

Ростиславлев помолчал и, приподняв свои белые брови, почему-то строго взглянул на меня.

— В этой работе Денис Алексеевич неточен. Вы все время напоминаете, что он художник, я не люблю этого слова, его примеряет на себя всякий, кому не лень, но пусть будет по-вашему — художник так художник. Однако художество начинается с точности. С точности общей мысли и с точности каждого звена. О неточности общей мысли я уже говорил, хотя вернуться к этому все равно придется. Но вы неточны и в частностях, ибо они — следствие все той же неверной первопричины. Ведь в странничестве нет правых и виноватых, все бредут одной толпой неведомо куда, все слилось, все смешалось. И в итоге в этом едином потоке вы свели юродивых и скоморохов. Между тем нет никого дальше друг другу!

— Почему же? — пожал плечами Денис.

— Потому что они — враги, — резко сказал Ростиславлев.

— Враги иной раз ближе друзей, — возразил Денис. — В конце концов юродивый — это содрогнувшийся скоморох.

— А скоморох — это юродивый, отринувший страх, — сказал Ганин.

— Все это игра словами, — махнул рукой Ростиславлев. — Но то, что вы побратали юродивых со скоморохами, — еще полбеды. В конце концов, и те и другие выломились из жизни, и тех и других ветер носит. Но ведь у вас и мужик в этой компании, вы и его с земли сорвали, и точно внушаете мне: вот теперь, когда он бросил очаг, он и чище и выше. Если он хочет дочь замуж выдать, зажить своим домом, укорениться в мире, он вам тут же становится противен или несносен. И уж вы сумеете его испаршивить, у вас на это средств хватит. На то вы, как уже сказано, — художник. Взмах вашей талантливой кисти — и вот уже нет людей, одни свиные рыла.