Гэн перевел просьбу, однако она осталась без внимания.

– Оперная певица вместо президента, – сказал командир Бенхамин. – Думается мне, ни хрена приличного мы на нее не обменяем.

– Вместе с пианистом она стоит больше, – попробовал возразить командир Альфредо.

– Да он и гроша ломаного не стоит.

– Оставим ее, – спокойно сказал командир Эктор, и на этом оперный вопрос был закрыт. Эктор говорил мало, но именно его бойцы боялись больше всех. Даже другие командиры проявляли осторожность в его присутствии.

Все заложники, включая Гэна, находились в это время на другой стороне комнаты. Отец Аргуэдас тихо произнес молитву, а затем направился на помощь Роксане Косс. Командир Бенхамин приказал ему вернуться, но тот только улыбнулся в ответ и кивнул головой, словно командир просто неудачно пошутил и его слова нельзя расценивать как грех. Священник только дивился тому, как колотится его сердце и подгибаются ноги. Не от страха быть убитым, нет, он не верил, что его убьют, а даже если и убьют, что ж, пусть будет так. Страшно было от цветочного запаха, от теплого золотистого свечения ее волос. С четырнадцати лет – столько было отцу Аргуэдасу, когда он отдал свое сердце Богу и отрешился от житейских забот, – подобные вещи его не волновали. Откуда же – среди всего этого ужаса и хаоса, среди смертельной опасности, нависшей над головами стольких людей, – возникло это дикое головокружение и ощущение невероятной удачи? Ему просто невообразимо повезло! Повезло, что его выделила среди других Анна Лойя, кузина жены вице-президента, что она обратилась к своей кузине со столь необычной просьбой, что эта просьба была милостиво удовлетворена и ему позволили стоять у дальней стены комнаты и впервые в жизни слушать живую оперу, и не просто оперу, а оперу в исполнении Роксаны Косс, которая была, по всеобщему мнению, величайшим сопрано нашего времени. Одно лишь то, что она приехала в эту страну, что в течение целых суток ей суждено было находиться в том же городе, что и он, уже можно было расценить как великое чудо. Узнав об этом, отец Аргуэдас долго не мог уснуть на своей койке в подвале дома приходского священника. И вот ему позволено ее видеть, и вот волею случая (который, разумеется, может стать предвестием ужасных событий, но тем не менее является, как и всякий случай, выражением воли Божьей) он может помочь ей в ее хлопотном деле по приведению в должный порядок нескладных членов ее аккомпаниатора. Он может вдыхать исходящий от нее аромат крохотных колокольчиков и видеть ее гладкую белую шею в вырезе фисташкового платья. Может заметить несколько заколок, которые она оставила в волосах, чтобы не лезли в глаза. Что это, если не дар небес? Отец Аргуэдас верил, что такой голос может иметь только божественное происхождение, и значит, ему дано приблизиться к воплощению божественной любви. А волнение в его груди и дрожь в руках – вполне естественны. Как же его сердце может не наполниться любовью, когда он оказался так близко к Богу?

Она улыбнулась ему. Ее улыбка была ласковой, но сдержанной, сообразно с обстоятельствами.

– Вы можете мне сказать, почему они меня задержали? – спросила она шепотом.

Стоило ей заговорить, как священника охватило разочарование. Нет, не в ней, ни в коем случае, но в самом себе. Английский! Ему давно твердили, что надо учить английский язык. Как там говорят туристы? «Have a nice way» [3] ? Но, может быть, в данном случае это не совсем уместный ответ? Может, это вообще что-то оскорбительное? Или просьба, но о чем? Как пройти туда-то? Где купить пленку для фотоаппарата? Или даже «не найдется ли мелочи»? Он произнес про себя слова молитвы и грустно выговорил одно-единственное слово, в котором был уверен:

– English.

– А-а. – Сочувственно кивнув, она вновь вернулась к своим хлопотам.

Когда вдвоем они разместили аккомпаниатора поудобнее, отец Аргуэдас вынул носовой платок и стер бледную пену с его губ. Никакими особыми познаниями в медицине священник не обладал, но ему куда как часто случалось навещать больных и подавать причастие, которое оказывалось для них последним. И личный опыт подсказывал отцу Аргуэдасу, что этот человек, который еще недавно так чудесно играл на фортепиано, скорей нуждается в последнем причастии, чем в молитвах о выздоровлении.

– Он католик? – спросил он Роксану Косс, касаясь груди аккомпаниатора.

Она понятия не имела о том, в каких отношениях этот человек находится с Богом, и еще того меньше, какой церковью эти отношения регулируются. Она пожала плечами – ну, этот-то жест священник поймет.

– Catolica? [4] – спросил он снова, скорей ради собственного любопытства, и вежливо указал на нее.

– Я? – переспросила она, касаясь своей груди. – Да. – Она кивнула: – Si, catolica [5] . – Всего два простых слова, но она была очень горда, что произнесла их по-испански.

Он улыбнулся. Что касается аккомпаниатора, тут было два главных вопроса: умирает ли он и католик ли он. Когда дело касается загробного упокоения души, действовать надлежит осмотрительно. Если он по ошибке прочитает католические молитвы над иудеем, то в случае его выздоровления отца Аргуэдаса обвинят, что он воспользовался бессознательным состоянием политического заложника. Он похлопал Роксану Косс по руке. Ладошка как у ребенка! Такая белая и мягкая, округлая. На пальце красовался темно-зеленый камень размером с перепелиное яйцо, в ободке из крошечных сияющих бриллиантов. Обычно он, видя женщину с такими украшениями, думал, что лучше бы она пожертвовала его на нужды бедных, но сейчас вдруг представил, какое же это наслаждение – взять такое кольцо и нежно, аккуратно надеть его на палец Роксане Косс. Совершенно неуместная фантазия – отец Аргуэдас почувствовал, как по лбу его заструился холодный пот. А он, как назло, остался без носового платка! Чтобы отвлечься, он отправился к командирам.

– Этот человек… – начал отец Аргуэдас, понизив голос. – Похоже, что он умирает.

– Ничего он не умирает, – возразил командир Альфредо. – Он пытается вытащить отсюда певицу. Притворяется.

– Не думаю. Пульс, цвет кожи… – Он посмотрел через плечо, на рояль, на огромные букеты лилий и роз, приготовленные специально для приема, на аккомпаниатора, лежащего на ковре огромным бесформенным кулем. – Такое не разыграешь.

– Он сам решил здесь остаться. Мы выставили его вон, а он вернулся. Умирающие так не поступают.

Командир Альфредо отвернулся. Потер изувеченную руку. Уж десять лет, как нет этих пальцев, а они все болят.

– Возвращайтесь на свое место, – сказал командир Бенхамин священнику. После того как половина людей ушла, его охватило обманчивое облегчение, как будто решилась половина его проблем. Он прекрасно понимал, что заблуждается, но все равно хотел, чтобы его хоть ненадолго оставили в покое и дали насладиться этим чувством. Комната казалась теперь почти пустой.

– Мне необходимо взять с кухни немного масла для соборования…