– Вам лучше сказать ей всю правду, – прошептал Гэну вице-президент. – Если кто и может остановить это безобразие, то только она.

В компетенцию Гэна не входило решать, что для Роксаны Косс лучше, а что хуже, что говорить ей, а что нет. Он ее совсем не знал. Он понятия не имел, как она воспримет такое известие. Но тут она тронула его колено точно так же, как человек, стараясь убедить собеседника, легонько трогает того за локоть. Гэн взглянул на знаменитую руку, касавшуюся его ноги, и смутился.

– По-английски! – потребовала она.

– Они хотят стрелять в него, – признался Гэн.

– Но он же мертвый! – уточнила она на тот случай, если командиры этого еще не поняли. – Как сказать по-испански «мертвый»?

– Difunto, – ответил Гэн.

– Difunto! – Голос ее взлетел до самых верхних регистров. Она встала. В какой-то момент она совершила ошибку, сняв с ног туфли, и теперь в комнате, полной мужчин, казалась совсем крошкой. Даже вице-президент был выше ее на несколько сантиметров. Но когда Роксана Косс расправляла плечи и гордо поднимала голову, она, казалось, вырастала, как будто за годы, проведенные на сцене, научилась менять не только голос, но и свою сущность. А на этот раз бушевавший в ней гнев словно возвысил певицу над всеми окружающими. – Учтите, – обратилась она к командирам, – каждая пуля, выпущенная в этого человека, прежде пройдет через меня!

Она чувствовала себя ужасно виноватой перед аккомпаниатором. Тогда, в самолете она потребовала у стюардессы, чтобы та нашла ей другое место в самолете, но салон был набит до отказа. В попытках его успокоить она проявила немалую жестокость.

Роксана Косс указала пальцем на Гэна, который помялся, но все-таки перевел им то, что она сказала.

Стоящие вокруг, словно на выставке, мужчины горячо одобрили происходящее. Такая любовь! Он умер за нее, она умрет за него!

– Вы захватили женщину, американку и человека, известного во всем мире, и если вы меня убьете, а вам, уж поверьте, придется… Вам все понятно? – повернулась она к переводчику. – То гнев Божий падет на вас и на весь ваш народ!

Гэн переводил четко и дословно, но все присутствующие и без того прекрасно понимали, о чем она говорит. Точно так же они понимали Роксану Косс, когда она пела Пуччини по-итальянски.

– Уберите его отсюда! Выбросьте его, если вам надо, за ворота, пусть те, кто там стоит, отправят его домой в гробу! – На лбу у Роксаны Косс проступил пот, и ее лицо сияло, точно у Жанны д’Арк перед сожжением. Закончив свою тираду, она вздохнула во всю глубину своих могучих легких и снова села на пол – спиной к командирам – и склонила голову к груди своего аккомпаниатора. Грудь была совершенно неподвижной. Роксана Косс с удивлением обнаружила, что ей приятно прикасаться к телу аккомпаниатора, и в недоумении спрашивала себя: неужели именно теперь, после его смерти, она начинает его любить? Чтобы поддержать в себе это чувство, она его поцеловала. Губы аккомпаниатора были дряблыми и холодными, а зубы под ними – твердыми, неподатливыми.

Откуда-то из середины толпы выступил господин Хосокава и достал из кармана чистый и выглаженный носовой платок. Как дико, подумал он, оказаться в таком унизительном положении, что можешь предложить женщине лишь такую малость. Тем не менее Роксана Косс охотно взяла платок, словно только о нем и мечтала, и приложила к глазам.

– Вы все, давайте назад! – приказал командир Бенхамин, не желавший становиться свидетелем еще одной душещипательной сцены. Сам он тоже отошел, сел в кресло у камина и зажег сигарету. Делать было нечего. Он не мог ее ударить, как следовало бы – после этого в комнате наверняка начался бы бунт, и командир не был уверен, что его юные бойцы не встанут на защиту сопрано. Он не понимал только одного: почему ему жалко аккомпаниатора? Альфредо был прав, люди умирают сплошь и рядом. Частенько ему казалось, что половина всех людей, которых он в жизни знал, уже мертва. Вся штука была в том, что друзья и знакомые командира не просто скончались, но были убиты разнообразными чудовищными способами, и гибель их являлась командиру в ночных кошмарах. Но этот человек, аккомпаниатор, умер сам по себе, просто умер, а это совершенно другое дело. Командир Бенхамин подумал о своем брате: тот сидел в тюрьме и тоже почти что умер, потому что день за днем проводил в холодной, темной дыре. Хоть бы брат продержался еще немного, пару дней, пока их требования не будут удовлетворены и он не сможет выйти на свободу. Смерть аккомпаниатора взволновала командира. Оказывается, люди могут умирать просто оттого, что другие люди вовремя не приходят им на помощь.

Он посмотрел на дым своей сигареты.

– Отойдите оттуда сейчас же! – вновь скомандовал он толпе, и на этот раз все подчинились. Даже Роксана поднялась на ноги и выполнила команду вместе с остальными. Она выглядела очень усталой. Командир велел бойцам вернуться на прежние позиции. Заложникам было велено рассесться на стульях и ждать.

Альфредо подошел к телефону и нерешительно взял его в руки, как будто не совсем точно знал, что с ним делать. Все-таки сотовым телефонам не место на войне, с ними все выглядит как-то несерьезно. Он пошарил в одном из многочисленных карманов своих защитных штанов, достал карточку Месснера и набрал номер. Он сообщил ему, что у них тут появился больной, вернее мертвый, и необходимо переговорить об эвакуации тела.

Без аккомпаниатора атмосфера изменилась. Кто-то может подумать, что тут следовало бы сказать: «После освобождения ста семнадцати заложников атмосфера изменилась». Или: «После того как террористы пообещали, что никого не убьют, атмосфера изменилась». Но это было неправдой. Все переживали именно смерть аккомпаниатора, даже те, кто совсем недавно разлучился с женой или любовницей, кто с тоской смотрел им вслед, когда они шагали к свободе в своих великолепных вечерних туалетах. Теперь они думали только об умершем. Они совсем его не знали. Многие думали, что он американец. И вот они стояли в гостиной, преспокойно вырабатывая в своих организмах инсулин, а он умер без инсулина, не желая расставаться с женщиной, которую любил. Каждый задавал себе вопрос, смог бы он сам поступить так же, и каждый решал для себя – пожалуй, нет, не смог бы. Было в аккомпаниаторе какое-то любовное безрассудство – их оно покинуло вместе с молодостью. Заложники не знали только одного: у Роксаны Косс, которая теперь сидела в уголке громадного дивана и тихонько плакала, уткнувшись в платок господина Хосокавы, никогда не было романа с аккомпаниатором, как человека она совсем его не знала, а когда он попытался открыть ей свои чувства, это обернулось катастрофой. Любовь, во имя которой столь легко и глупо жертвуют жизнью, всегда безответна. Симон Тибо никогда бы не погиб таким бессмысленным образом ради Эдит. Совсем наоборот: он бы пустился на любые унижения. Лишь бы только провести с любимой женщиной остаток дней. Но, не зная фактов, никто толком не понимал, что же случилось на самом деле, и поэтому все думали, что аккомпаниатор был лучше и храбрее их, что любил гораздо сильнее, чем способны любить они.

Дом охватил упадок. Цветы, в огромном количестве украшавшие помещение, начали увядать, на лепестках белых роз появилась тонкая коричневая кайма. Шампанское в недопитых бокалах выдохлось и потеплело. Юные террористы вымотались настолько, что засыпали прямо у стен и сползали на пол, не просыпаясь. Заложники по-прежнему находились в гостиной, некоторые перешептывались, но большинство сидело молча. Люди устраивались поудобнее в креслах и тоже засыпали. Своим стражам они не доставляли ни малейшего беспокойства. Разбирали с диванов подушки и растягивались на полу – почти так же, как в предыдущую ночь, только гораздо удобнее. Все понимали, что выхода у них нет, что они должны оставаться в этой комнате, вести себя тихо, избегать резких движений. Никто даже не помышлял о том, чтобы сбежать через окно ванной комнаты, куда все ходили теперь без охраны, – может быть, по какому-то негласному джентльменскому соглашению. И все выказывали особое преувеличенное уважение к телу аккомпаниатора, их аккомпаниатора, ведь теперь им предстояло жить, по мере сил равняясь на него.