– Каким образом?

– Это же мой день рождения. Они приехали сюда ради меня.

– Они приехали сюда работать, – возразил Гэн. – Они вас вообще не знали.

Господин Хосокава, которому только что исполнилось пятьдесят три, выглядел внезапно постаревшим. Он совершил ужасную ошибку, принимая такой дар, и теперь как будто расплачивался годами своей жизни.

– Скажите ей, да-да, скажите ей обязательно, что я очень скорблю.

Гэн кивнул, поднялся со своего места и пересек комнату. Комната была огромная. Даже если не считать большой прихожей и столовой, примыкавших к ней с разных концов, сама гостиная имела весьма сложную конфигурацию и состояла из трех отдельных помещений, так сказать, комнат в комнате, заставленных стульями и креслами. Для концерта вся мебель была сдвинута к стенам, а потом, в ходе дальнейших событий, постепенно снова возвращалась в середину, составляясь в разрозненные причудливые фигуры – заложники устраивались как могли. Если поставить здесь стойку регистратуры, будет точь-в-точь огромное гостиничное фойе. А если бы здесь был пианист, подумал Гэн… но тут же отбросил эту мысль. Роксана Косс сидела одна, но неподалеку от нее стоял юный террорист, прижимая к груди винтовку. Гэн узнал мальчишку. Это он держал Роксану Косс за руку, когда все заложники только легли на пол. Интересно, почему он запомнил именно этого, хотя совсем не различал остальных? Очевидно, что-то было в его лице – нежном и довольно смышленом, что-то, что выделяло парня среди других. Гэну самому не понравилось, что он это заметил. В этот момент боец открыл глаза и встретился взглядом с переводчиком. Секунду они смотрели друг на друга, а затем одновременно отвернулись. В животе у Гэна появилось странное тянущее чувство. Тем легче будет говорить с Роксаной Косс. Она не пугает его так, как этот парнишка.

– Прошу прощения, – обратился он к певице. Гэн выбросил из головы юного террориста. Никогда в жизни он не подошел бы к ней по собственному почину. Никогда бы не нашел в себе мужества самому выразить сочувствие и соболезнования, точно так же как господин Хосокава не нашел бы в себе мужества обратиться к ней напрямую, даже будь его английский превосходным. Но вместе они ощущали себя в этом мире вполне свободно: две половинки мужества, составляющие вместе одно храброе целое.

– Гэн! – сказала Роксана Косс и грустно улыбнулась. Глаза ее все еще были заплаканными. Она встала с дивана и взяла переводчика за руку. Из всех людей в комнате лишь его она знала по имени, и ей было приятно произносить это имя вслух. – Гэн, спасибо вам за то, что вы их остановили.

– Я никого не останавливал, – покачал головой Гэн. Он очень удивился, услышав свое имя из ее уст. Удивился, как оно звучит. Удивился прикосновению ее руки.

– Но много ли смысла было бы в моих словах, не окажись вы рядом? Без перевода это были бы просто женские крики.

– Вы и так выразились совершенно ясно.

– Подумать только, они хотели в него стрелять! – Она отпустила его руку.

– Я рад, – начал было Гэн и остановился, соображая, чему в самом деле он может быть рад. – Я рад, что покой вашего друга не был нарушен. Уверен, что очень скоро его переправят домой.

– Да, – сказала она.

Гэн и Роксана одновременно представили себе аккомпаниатора, возвращающегося домой: вот он сидит в самолете возле иллюминатора и смотрит на облака, клубящиеся над этой страной.

– Мой работодатель, господин Хосокава, просил меня передать вам свои соболезнования. Просил сказать, что ваш аккомпаниатор был очень талантлив. Для нас было большой честью услышать его игру.

Она кивнула.

– Он прав, – сказала она. – Кристоф был очень хорошим. Думаю, люди нечасто обращают внимание на аккомпаниаторов. Это очень любезно со стороны вашего работодателя. – Она раскрыла ладонь. – Он дал мне носовой платок. – Платок напоминал крохотный белый флажок, скомканный между ее пальцев. – Боюсь, я его испортила. Возвращать, наверное, не имеет смысла.

– Разумеется, он не будет возражать, если вы оставите его у себя.

– Скажите мне еще раз его имя.

– Хо-со-ка-ва.

– Хосокава, – повторила она медленно. – Ведь это его день рождения мы тут отмечали?

– Да. Он чувствует себя ужасно виноватым из-за всего случившегося. У него очень развито чувство ответственности.

– За то, что это его день рождения?

– За то, что вы и ваш друг приехали сюда выступать. Он считает, что вы оказались в этой ловушке из-за него, и, может быть, ваш друг… – И снова Гэн остановился. Такая прямолинейность была ни к чему. Вблизи лицо Роксаны Косс казалось совсем юным, почти девичьим – ясные глаза, длинные волосы. Но Гэн знал, что певица старше его по крайней мере лет на десять, ей уже под сорок.

– Передайте господину Хосокаве, что я… – сказала она, но прервалась и начала убирать с лица волосы и закалывать их оставшимися шпильками. – Да какого черта?! Можно подумать, я так занята, что не могу поговорить с ним сама. Он говорит по-английски? Ну, вы переведете. Вы сейчас среди нас единственный, кто занимается делом. На свете есть языки, на которых вы не говорите?

Гэн улыбнулся, представив себе длинный список языков, на которых он не говорил.

– На большинстве языков я не могу сказать ни слова, – ответил он.

Роксана Косс взяла его под локоть, словно боялась лишиться чувств, и они вместе проследовали через комнату. Ей и вправду стоило опасаться обморока. У сопрано выдался крайне тяжелый день. Все мужчины в комнате замолкли, подняли головы и проводили их взглядом: молодой японский переводчик бороздит просторы гостиной рука об руку со знаменитой певицей! Какое удивительное и прелестное зрелище представляла ее ладонь на его рукаве, и эти бледные пальцы, почти касающиеся его запястья!

Когда господин Хосокава, который все это время старался смотреть в другую сторону, понял, что Гэн ведет Роксану Косс прямо к нему, то почувствовал, что краснеет до самого ворота рубашки, и вскочил на ноги в ожидании гостьи.

– Господин Хосокава, – сказала Роксана и протянула ему руку.

– Госпожа Косс, – ответил он и поклонился.

Роксана села на стул, господин Хосокава занял соседний. Гэн придвинул к ним стул поменьше и уселся в ожидании.

– Гэн сказал, что вы чувствуете свою вину за все происходящее, – начала она.

Господин Хосокава кивнул. Он говорил с ней с предельной откровенностью: так разговаривают люди, знакомые всю жизнь. Но что такое жизнь? Этот день? Этот вечер? Террористы перевели стрелки часов, и всякое понятие о времени исчезло. Теперь, когда чувство вины удавкой сжимало его горло, лучше быть честным, пусть и в ущерб приличиям. Господин Хосокава признался, что отклонил множество приглашений, поступивших из этой страны, но согласился, узнав, что приедет она. Признался, что у него и в мыслях не было устанавливать с этой страной экономическое сотрудничество. Признался, что всегда был большим поклонником ее таланта, и перечислил города, в которых видел ее на сцене. Наконец, он признался, что в некоторой степени несет ответственность за смерть аккомпаниатора.