– Значит, писарь, который сражался с рыцарем? – спросила стремящаяся Вьера. Меня к ней проводили после того, как я представился хранителям у дверей. Они явно отнеслись ко мне настороженно, но неясно было, что случится, если мне не дадут войти, и потому хранители шустро передали такую неприятную личность старшему библиотекарю. Ею оказалась высокая стройная женщина с немалым количеством лет за плечами, хотя из-за общего впечатления яркой жизненной энергии сложно было угадать её настоящий возраст. Она занималась просмотром древнего иллюстрированного тома, разглядывая вычурные картинки через пару линз в оправе. Впрочем, когда она опустила линзы и обратила на меня свой суровый пронзительный взгляд, я засомневался, что возраст хоть как-то истощил её способности. Быстрыми проницательными глазами она осмотрела меня с головы до пят, лишь на миг задержавшись на лице, прежде чем перевела взгляд на меч на моём поясе. Впрочем, дольше всего она смотрела на свитки, торчавшие из рюкзака за моей спиной.

– На меня это должно произвести впечатление? – добавила она, изогнув бровь.

– Ни в коем случае, – ответил я. Она сразу мне понравилась. – Но я лелею надежду, что вы будете признательны.

Её губы чуть изогнулись, но она подавила улыбку прежде, чем та расползлась.

– Умоляю, поведайте, за что?

– Плоды моих последних трудов. – Я шагнул вперёд, поставил рюкзак ей на стол, развязал и достал верхний свиток. – Рассказ очевидца о роли роты Ковенанта в Битве на Поле Предателей, – сказал я, протягивая его ей.

Стремящаяся Вьера не стала сразу протягивать руку за свитком, а фыркнула с сомнением и глотнула чаю, и только потом согласилась его принять. В лесу, едва придя в сознание, я за первые дни исписал десять страниц качественного пергамента. Поэтому чистописание получилось не лучшим, но, как бы самонадеянно это не звучало, даже мои худшие работы часто превосходят труды большинства писарей. Я видел, как глаза стремящийся немного расширились, хотя, листая страницы, она быстро вернула лицу нейтрально-угрюмое выражение.

– Это ваша рука? – спросила она, после тщательного и, подозреваю, преднамеренно затянутого изучения.

– Моя. Как и здесь. – Я положил остальные свитки рядом с первым, по очереди называя их. – «Правдивый рассказ о падении Ольверсаля перед язычниками-аскарлийцами». А здесь у нас «Собрание проповедей Воскресшей мученицы Эвадины Курлайн». А ещё дословная расшифровка «Послания Помазанной Леди к прихожанам Фаринсаля в день её Воскрешения». – Я улыбнулся, увидев, как лицо стремящейся теряет свою угрюмость. – Понимаете, я там везде присутствовал.

Её руки – в пятнах чернил, как и полагается – подрагивали над свитками в предвкушении. Она кашлянула и задала вопрос:

– Чего вы хотите?

– Я хочу лишь того, что и все служители Ковенанта – во всех отношениях содействовать вере. Примите эти свитки вместе с моими скромными благодарностями за то, что уже считаете их достойными включения в этот прославленный архив. Я же, если вам будет угодно, разумеется, счёл бы за честь позволение провести всего несколько коротких часов в библиотеке, быть может, в сопровождении опытного помощника.

Её брови снова изогнулись.

– Ищете что-то?

– Всего лишь хочу расширить свои познания, чтобы лучше помогать Помазанной Леди в её святой миссии.

– Понимаю. И какая именно часть ваших познаний нуждается в расширении?

– Герцогство Алундия, – сказал я, потом помедлил и добавил – как бы невзначай и небрежно, хотя не сомневаюсь, эта женщина видела меня насквозь, – и Каэрит. Наша миссия приведёт нас близко к Пустошам, так что, возможно, полезно будет узнать, что смогу, об их обычаях.

Роль моего помощника стремящаяся Вьера взяла на себя – полагаю, для предотвращения любого вреда с моей стороны. Ясно было, что она знает обо мне немало, и перспектива пустить в свои владения такого образованного вора вызывала понятную осторожность. В конце концов, книги ценные. Впрочем, кажется, она успокоилась, когда стало ясно, что в моём интересе не кроется какого-то низкого замысла.

– Раскол между ортодоксальной и алундийской формами веры Ковенанта начался около трёх веков назад, – объяснила она, – в результате короткой, но впечатляющей карьеры непримечательного прежде священника по имени Корбил. Алундийцы считают его мучеником, но, разумеется, не истинная вера. Это Корбил первым высказал ересь, будто бы формальности и ритуалы Ковенанта стали барьером между благодатью Серафилей и царством смертных. Сама идея духовенства стала для него проклятием, настолько, что он сорвал с себя рясу просящего и целый год ходил голым, дабы искупить вероломность того факта, что он её носил. А ещё ему нравилось избивать себя хлыстом перед святилищами во время прошений, громко клеймя зло, творившееся, как он верил, внутри.

– Выходит, безумец? – сказал я, вспоминая рвение Конюха, часто маниакальное.

– Он так не считал, но да, очевидно. Впрочем, даже у безумца могут найтись последователи. – Вьера пролистала толстую старую книгу, добравшись до иллюстрации во всю страницу. – «Резня верующих», – сказала она и развернула книгу ко мне, демонстрируя рисунок, тиснёную гравюру, на которой выцвели чернила, и лишь грубые линии давали представление об архаичном изображении человеческих фигур. Впрочем, это было и к лучшему из-за жуткой чёткости в изображении множества порубленных и расчленённых тел, усеивавших передний план. На заднем плане над городом поднималось пламя, закручивающиеся линии соединялись на негодующем лице мужчины, и вокруг его головы были написаны неровными буквами слова: «В этот день лжемученик Корбил вершил грязные дела».