Другие рассказывали о давних соседях, которые превратились в злейших врагов, и о том, как распадались семьи, как сыновья воевали с отцами, или сёстры с братьями, и всё ради Воскресшей мученицы. С самого начала марша я усердно распространял историю убийства светящего Дюрейля и предполагаемого захвата Совета коварным интриганом Арнабусом. Я чувствовал даже какую-то извращённую гордость за эти едкие послания, в которых наделил Арнабуса и ужасного капитана Соркина всевозможными противоестественными пагубными чертами.

«Знайте же, что этот лжесвященник и его капитан служат не Серафилям, а Малицитам», сообщал один из моих самых резких пассажей. «Да будет вам известно, что практикуют они самые мерзкие ритуалы. И попадают в их лапы дети, чья кровь льётся в колдовских обрядах, утоляя жажду Малицитов».

Разумеется, обман и раньше был мне не чужд, но даже я считал эти памфлеты апогеем искусства лжеца. Арнабус определённо обладал неестественными способностями, и в результате я питал к нему немалую злобу. Его вторжение в мои сны под личиной призрака Эрчела оставило у меня стойкое чувство насилия, за которое я намеревался добиться полной расплаты. Но, несмотря на явное злонравие священника, я не чувствовал по-настоящему, что его действия исходят из приверженности Малицитам — хотя это никак не мешало мне притворяться, будто на самом деле это так.

Тот факт, что мои лицемерные памфлеты нашли так много ярых последователей, вызывает сейчас во мне как стыд, так и профессиональное удовлетворение. Эйн и ещё несколько писарей из нашего числа усердно изготавливали копии. Их, в свою очередь, передавали разведчикам и любым рекрутам с лошадьми, которые развозили их по городам и деревням на два дня пути окрест. Там мои искусные враки зачитывалась всем, кто готов был слушать, а затем памфлеты совали в руки грамотным. Я не сомневался, что, по мере пересказа, истории будут разрастаться, обретая более зловещие подробности, чем я мог выдумать, и так оно и оказалось. К тому времени, как мы добрались до реки Сильтерн, в наших рядах уже находились такие, кто готов был поклясться мучениками, что слуги восходящего-еретика принесли в жертву Малицитам их сына или дочь прямо на их глазах. Тревогу вызывало то, что большинство, похоже, верило, что всё это происходило на самом деле, хотя осторожный опрос их знакомых выявлял, что они, по большей части, бездетны.

— Не бывает плохой лжи, — усмехнулась как-то утром Лорайн, вспомнив очередной перл из мудрости Декина. — Пока она полезна. — Мы как раз наблюдали, как Эвадина терпеливо выслушивала один особенно ужасный рассказ от рыдающего коленопреклонённого человека в лохмотьях, с тёмными от грязи ногами после нескольких дней похода.

— Она разрезали её от горла до живота, миледи! — завывал парень, а потом бросился к ногам Помазанной Леди. — Пили её кровь, хохотали и плясали! О, моя бедная милая Иллса…

— В начале он говорил, что её звали Эльма, — отворачиваясь, заметила Лорайн, и даже не сочла нужным сдерживать отвращение на лице. — Удивительную магию вы сплетаете, лорд Писарь.

— Слова обладают силой, — согласился я, пожав плечами. — Особенно когда записываешь их. А что касается лжи, так я давно понял: всучить её можно только публике, которая сама рада обманываться.

— По-твоему, она это знает? — Лорайн многозначительно посмотрела на Эвадину, которая успокаивающе положила руку на голову рыдающего отца. — Или для неё ложь и правда уже совсем смешались?

Она говорила неосторожно громко, отчего я предупредительно нахмурился.

— В конечном счёте правда всегда победит, миледи герцогиня, — сказал я. — Я уверен, как только всё разрешится, она снова займёт почётное место в этом мире. Под властью восходящей-королевы в учении Ковенанта восторжествует Завещание мученицы Сильды Дойселль, а лучшего руководства к истине и справедливости никогда и не было.

Отвращение на лице Лорайн сменилось на миг сомнением, а потом, когда она подошла ко мне поближе — мрачным пониманием.

— Итак, — вздохнула она, — эта чокнутая сука на самом деле тебя захватила. — Её губы печально изогнулись, а рука поднялась и коснулась моей щеки — я помнил этот жест как знак прощания. — Циником ты мне нравился больше, Элвин.

— Кто угодно может быть циником, — проговорил я. — Цинизм — это не мудрость, а всего лишь отговорка, с которой смотришь, как горит мир, вместо того, чтобы гасить пламя.

Лорайн изогнула брови.

— А сам-то ты гасишь или разжигаешь? — Её рука опустилась, и она отступила назад, не дав мне возможности ответить. — Думаю, милорд, настало время мне вернуться к своим обязанностям. Работа герцогини намного обременительнее, чем я себе представляла. И к тому же, сражений я насмотрелась, и наверняка ваша мученица рада будет увидеть мою спину.

Я низко поклонился.

— Герцогиня, ваше усердие славится по праву. Я передам ваши любезные слова прощания Помазанной Леди.

— Благодарю вас, милорд. — Когда я выпрямился, Лорайн подошла и с удивительной теплотой заключила меня в объятия. — Впервые я не уверена, что мы когда-нибудь ещё встретимся, — прошептала она мне на ухо. — Но сильно надеюсь на это, Элвин. Ты и Боулдин — единственная настоящая семья, что у меня осталась. — Она отодвинулась, сжав мои руки, и я почувствовал что-то маленькое и твёрдое в ладони. — Подарок на прощание, — намного тише добавила она. — Один из маминых любимых. Очень дорогие ингредиенты, и их трудно смешать в верных пропорциях. Такое сильное, что его не обязательно пить. Достаточно одной капли на кожу, и даже пятнышка почти не останется. Эффекты похожи на сердечный приступ, вроде того, который не так давно забрал у меня моего дорогого мужа.