Юноша снова опустил голову, не находя слова, и потому Квинтрелл заговорил за него.

— Милорд, вы упомянули, что вам пригодятся те, кто говорит на других языках. Адлар говорит на четырёх.

— Правда? — я не отрывал глаз от жонглёра и получил в ответ кивок. — И на каких же?

— Аскарлийский, милорд. А ещё этрисканский, на котором говорят за южными морями, иштанский — самый распространённый язык на востоке, и вергундийский — во всяком случае, тот диалект, на котором говорят на центральных равнинах.

Тут я замолчал. То немногое, что я слышал из языка жителей равнин, звучало как бессмысленный бубнёж, и они славились своей изолированностью, а это означало, что лишь немногие посторонние могли говорить на их языке.

— Как ты выучил вергундийский?

— Моя мать наполовину вергундийка, милорд. Она меня научила.

«Это объясняет и её характер».

— Тогда скажи что-нибудь, — велел я ему. — Что-нибудь на языке дикарей.

Это была просчитанная колкость, чтобы вызвать в нём гнев, но он всего лишь удивлённо моргнул и произнёс короткую фразу.

— «Трекаш ирет мекрова». «Стрелы — это истина». Девиз клана моей матери. — Он замолчал, выжидающе глядя на меня. — Я… сказал верно, милорд?

— Блядь, откуда мне знать-то? В Атильторе есть вергундийские торговцы, и может, некоторые даже родня тебе. Как думаешь, сможешь вонзить в них нож, если потребуется?

Он ещё немного выпрямил спину и посмотрел мне в глаза.

— Милорд, я выполню всё, что требуется от солдата на службе Леди.

— Ты уж выполни. А то смерть от порки — неприятная судьба. — Я повернулся к Эйн. — Передай ему лошадь Дровосека и внеси его имя в списки Разведроты. Половина жалования, пока не обучится. И, — добавил я, глянув на её нож, всё ещё прикреплявший Зелёную Даму к стене, — найди ему ножей.

По моему опыту те, кто попробовал войну на вкус, вскоре теряют аппетит к новым войнам. Когда лязгает сталь, летают стрелы и арбалетные болты, потенциальные герои и хвастуны быстро обнаруживают непредвиденные глубины трусости. И так же страстные верующие, оказавшись перед очевидными свидетельствами смертности, зачастую трансформируются в философствующих сомневающихся, которым хочется найти тихий мирный уголок, где можно продолжать медитации.

И потому, признаюсь, меня в некотором роде удивила готовность простых людей Шейвинской Марки снова собраться под знаменем Помазанной Леди. Когда мы начинали марш на Атильтор, я мельком заметил в собирающейся толпе пару знакомых лиц пылких приверженцев, которые ходили ещё в первый поход Эвадины на священный город. Тогда им не довелось сражаться, и, видимо, теперь они жаждали битвы. Я видел их суровые решительные лица: одни со шрамами от прошлой службы. Другие — бесхитростные овцы — таращили глаза и разевали рты, охваченные пылом и волнением от встречи с историей. Я знал, что эти, скорее всего, улетучатся при первой стычке, но всё же их численность производила впечатление.

Горький опыт, полученный на Жертвенном Марше, заставил меня собрать у Лорайн все припасы, какие только возможно, и это потребовало дополнительных обещаний оплаты сверх уже заключённой сделки. А ещё по моему настоянию Эвадина приказала ветеранам прошлых походов возглавить отряды адептов и проверять, что снаряжения и еды у них хватит, чтобы хотя бы разбить лагерь и поесть вечером. Помимо этого, количество миль в день не должно было превышать десяти — проще простого для обученных солдат, но не для толпы керлов. Также, как и на мрачном пути в Долину, нехватка нормального вооружения стала главным недостатком нашего растущего войска. Те, кто раньше откликнулись на зов Помазанной Леди, знали, что стоит захватить топор или секач, но большинство и вовсе не собиралось вооружаться. В этом вопросе Лорайн оказалась несговорчивой, главным образом из-за отсутствия запасов, а не из-за бережливого упрямства.

— Элвин, мои склады заполнены зерном, а не клинками, — сказала она мне на третий день после отъезда из замка Амбрис. Герцогиня решила проехаться со своей Избранной ротой по крайней мере часть пути в качестве знака герцогского одобрения дела Помазанной Леди. — Я сказала, что позволю своим керлам идти с твоей мученицей. Но не обещала, что буду их вооружать.

Эвадина, не желая вести почти безоружное войско в Атильтор, согласилась на моё предложение вырубить в лесу семифутовые пики. На эту работу требовалось три дня, которые растянулись до пяти из-за постоянно прибывающих новых рекрутов. Пики получились грубыми — их просто очистили от веток и заострили один конец, — но всё равно это было намного лучше, чем ничего. И Эвадина, хоть и нетерпеливо, но согласилась на очередную четырёхдневную задержку марша, пока мы с Уилхемом изо всех сил старались привить хоть какое-то подобие дисциплины этому воинству оборванцев. Как и ожидалось, из-за ограничений военной жизни многие сбежали обратно на фермы и в деревни, но большинство осталось и претерпевало ежедневную муштру. Когда мы возобновили поход, по дороге на восток уже змеилась неопрятная, но в основном сплочённая колонна, напоминавшая чудовищную многоножку тем, как от края до края она ощетинилась пиками.

Приток в наши ряды начал снижаться, когда мы добрались до границ Альбериса. Люди всё ещё приходили, но уже не сотнями, а дюжинами, и они приносили вести о тех, кто предпочёл примкнуть к Атильтору, а не к Леди. От этих рассказов мне стало ясно, что воскрешение Эвадины никогда не пользовалось таким всеобщим одобрением среди верующих, как я думал. Многие настолько погрязли в ортодоксальности Ковенанта, что сомневались в её мученичестве, хотя до этого критического момента мудро скрывали подобные чувства. Ещё более удивительной оказалась глубина и масштабы этого раскола в приверженности доктрине.

— Потерял его из-за своего брата, — сообщил мне один удивительно весёлый человек, когда я спросил его об окровавленной повязке на правом глазу. — Он говорил всякое про Леди. Называл её… — он замолчал, нервно оглядываясь на проходивших мимо рекрутов с пиками. — Прозвищами, которые лучше вслух не говорить, — продолжал, кашлянув, одноглазый. — Я не мог такого вынести, и мы начали драться. Потерял глаз. Он потерял жизнь, и я назову это честной сделкой. По крайней мере, теперь я твёрдой рукой буду пахать его поля. Он был ужасным пьяницей и еретиком, понимаете?