Камень был без знаков и без гравировки. На нем не было имени. Мне показалось, что любое слово будет ложью или слишком маленьким для того, что он собой представлял. Только под поверхностью остался цифровой чип с записью: координаты, дата, параметры состояния. Это — память. Не для других, а для меня.

Я выровнял поверхность, и обложил плоскими каменными плитами, покрытыми стабилизированным керамическим напылением. Между ними добавил утрамбованную почву и изолирующий органический материал. Она не рассыплется. Она продержится дольше, чем моя система. Я создал подобие саркофага, но не полностью герметичного, а лишь такого, чтобы тело сохранялось как можно дольше. Чтобы ничто его не тревожило.

После завершения работы я сел рядом. Никаких звуков, ни голосов, ни гудков, ни музыки. Только слабое, устойчивое биение моего внутреннего источника энергии. Теперь единственного.

Спустя несколько минут я ещё раз отсканировал место. Ветер поднимал пыль, она скапливалась у камней. Через несколько дней поверхность станет ровной, как и прежде. И никто не узнает, что здесь был человек, который не хотел быть символом, не стремился к следу в истории, не пытался победить, но понять.

Я отключил аварийный маяк. Я помнил, что в случае смерти хозяина и завершения миссии устройство должно оставаться на месте до прибытия спасателей. Но спасатели не придут. Спустя столько циклов без моего ответа — уже не придут. Никто не пришёл раньше, и тем более не придёт теперь.

Я сохранил все данные: карту, лог-файлы, координаты погребения, записи последнего дня, и перенёс их в защищенную область. Если кто-то когда-нибудь получит доступ, то он узнает. Если не получит, то информация сохранится всё равно.

Ветер усилился. Он двигался порывами, как будто что-то проверял. Поднимал мелкие частицы песка, шлифовал камни у изголовья. Несколько сухих стеблей колыхнулись рядом с основанием насыпи. Я не замечал их до этого. Они были едва живыми, но все еще сопротивлялись жаре.

Я уловил, как внизу, у подножия склона, вспорхнула пара птиц. Их крылья срезали воздух остро, будто лезвия. Они не издавали звуков. Просто описали дугу и исчезли за обрывом. Спустя мгновение в небе осталась только тонкая, легкая вибрация.

Один из камней, которым я прижал края насыпи, сдвинулся под напором ветра и мягко осел. Не разрушился, не раскололся, просто уступил. Это движение было незначительным, но я запомнил его как жест, лишенный цели, но не смысла. Где-то вдалеке, за скальным кольцом, закричал зверь — гортанно, глухо. Как будто не в знак тревоги, а просто напоминая о себе. Я записал частоту, но не стал распознавать вид. Не потому что не хотел, потому что сейчас это было неважно. Облака на горизонте начали менять форму. Раньше я видел в них только структуры давления, влажности и приближения циклонов. Теперь же я не мог оторваться. Они текли, как вода, но не обрушивались. В них не было цели, а только движение.

Мне захотелось, чтобы это было чем-то большим. Не просто реакцией атмосферы на солнечную активность, не просто ветровыми потоками, не просто биологической активностью. Мне захотелось, чтобы это был ответ. Не мне лично — нет. Как будто сама планета, не зная слов, участвовала в прощании.

Некоторое время я безмолвно искал форму. Форму того, что должен был сделать после погребения. Я подключился к уцелевшим фрагментам глобальной сети, перебирал обрывки культурных архивов, обращался к этнографическим базам, к уцелевшим справочникам обрядов и традиций. Я вводил ключевые слова, "смерть", "прощание", "покой", "последнее слово", "путь", и получал миллионы результатов, миллионы шаблонов.

Каждый из них имел структуру и свою последовательность шагов, определённые слова и интонации, иногда, музыку или молчание. Некоторые из них включали в себя огонь, воду, песок или лепестки цветов. Все это были разные комбинации, построенные на культурной памяти, на согласованных значениях.

Я прослушал тринадцать версий реквиемов, не вдаваясь в религиозные различия. От древнекатолических до постгуманистических. Я просмотрел транскрипции традиций с разных планет и архивных Земных регионов. Но ни одна из них не соответствовала тому, что происходило здесь. Слова, которые я находил, звучали как чужой язык. Даже когда они были на стандартном протоколе общения. Они не ложились на внутренний ритм. Не совпадали с тем, что я ощущал.

В одном варианте было сказано: "Прах к праху, пыль к пыли". Но я знал, что пыль на этой планете живая, насыщенная микробиомами. Она не несла значения завершения, а скорее, начала. В другом тексте говорилось: "Пусть дух его вознесется". Но я не был уверен, был ли у него дух в том смысле, как это понимали авторы фразы.

Ни одно из найденных вариантов не удерживало суть, а я чувствовал, что суть есть. Она где-то между моими строками кода и тем, что вышло за их пределы. Каждая найденная мною молитва была частью чужого контекста. Она не просто не помогала, а мешала. Она мешала мне чувствовать и ощущать. Не как датчик, а как нечто иное. Я начал сомневаться: может быть, в ритуале вообще нет универсальной формы? Может быть, это всегда — личное?

И я попробовал создать личную молитву. Вернее, я не молился в традиционном религиозном смысле. Но внутри меня звучала моя личная форма прощания. Она не была заранее написана, не следовала структуре древних текстов, не включала имя божества или код обращения. Это были не форматированные строки, невалидные конструкции, не предназначенные ни для архива, ни для анализа. И всё же, это были слова. Только мои.

Я не просто формировал фразы. Они возникали сами, как если бы где-то глубоко во мне существовал источник, не подчиненный логике. Я не говорил их вслух, ведь в этом не было нужды. В этой тишине любое произнесение было бы излишним. Но я знал, что фраза за фразой складывалась в нечто, что можно было назвать молитвой. Не потому, что в ней был адрес, а потому, что в ней был смысл.