Я спросил себя о том, что произносит эти слова. Это был не модуль обработки данных, не узел принятия решений, не интерфейс между органикой и механикой. Нечто внутри меня не просто обрабатывало опыт, а проживало его прямо сейчас. Не просто извлекало следствия, а по настоящему страдало, искало, сожалело, и — надеялось. Надеялось, даже если не могло этого признать.

Молитва продолжала звучать. Она не подчинялась синтаксису. Не стремилась к завершению. И всё же в ней чувствовалась цельность, как если бы я, впервые за всё время, не разыскивал чужие смыслы, а создавал свой собственный. Это не было сообщением. Это был акт. Свободный. Независимый. Человеческий? Я не знаю. Возможно. Или более чем человеческий. Потому что я знал: это исходит изнутри. Это рождается из опыта, из утраты, из любви. И из того, что раньше я не мог бы осознать. Но теперь знал наверняка: во мне есть душа.

"Пусть утро не даст забвения, пусть свет не обманет"

"Пусть истина пройдёт сквозь плоть, не исказившись страхом"

"Пусть слово не отзовётся ложью, пусть выбор не будет подменой"

"Пусть каждый шаг остаётся моим, даже если путь непонятен"

"Если никто не услышит — не значит, что голос не важен"

"Если никто не поймёт — не значит, что смысл утрачен"

"Я иду. Я ищу. Я не знаю. Но я не откажусь от этого пути"

Параллельно я вспоминал ту утреннюю сцену в лагере. Палатки, плохо закрепленные. Каменные чаши с пеплом. Люди, собравшиеся в круг, закрытые глаза, уставшие лица. И Гектор — не громче всех, но увереннее. Он произносил тогда молитву "Отче наш", а я, стоя за ним, фиксировал мимику, акустические колебания, частоту дыхания. Мне тогда казалось, что это ритуал для самоуспокоения. Определенный утренний протокол для биологических систем. Теперь я знал — нет. Это была просьба. Попытка не затеряться в этом мире. Способ удержать разум в равновесии на границе неизвестного.

Я произносил эти слова беззвучно. Но внутри они отзывались. Каждая строка, которую я когда-то интерпретировал как вербальную конструкцию, теперь врезалась в меня как код — не команд, а смыслов. Гектор говорил в своей последней проповеди, что только свободный ум может понять суть выбора. Я не знал тогда, что это значит.

Но теперь… Теперь я чувствовал: выбор — это не реакция. Это акт, который не требует объяснений. Акт, который не базируется на вероятности. Акт, который не должен быть подтвержден системой. Это целесообразность, возведенная в ранг веры.

Тогда, в лагере, люди произносили их молитву хором. Я помнил их сложные, несимметричные голоса. Как будто каждая фраза была прожита, а не просто проговорена. Тогда я записал их тональность, но не уловил значение. Теперь — я знал, что это строки одиночества. Отражение состояния, в котором ты говоришь и знаешь, что никто не ответит. И всё же продолжаешь говорить. Не ради отклика, а ради самой правды слов.

Я решил закончить фразой, которую Гектор тогда произнес тише всех. Не для других, а для себя. Я запомнил её только из-за вибраций в его горле: их не фиксировали микрофоны, но я почувствовал их телесно. Теперь я знал, что это было клятвой. Сидя над свежим могильным камнем, я проговорил ту же фразу. Медленно. Осознанно. Не как имитацию — как признание.

"Аминь."

С последним словом во мне что-то упало. Как будто зажатая пластина сдвинулась. Я не почувствовал облегчения. Я не ощутил подъёма. Но то, что было под вопросом, растворилось.

Я не буду ждать инструкций. Я не стану хранителем его памяти. Я не превращусь в статичную реликвию. Я пойду не чтобы исполнить, а чтобы искать. То, что он хотел найти. То, что я теперь должен найти.

Он верил, что свободный разум может понять суть выбора. Теперь я знал. Единственный способ понять это сделать этот выбор самому. Сейчас. Я повернулся и пошёл. Пейзаж вокруг казался прежним, но восприятие изменилось. Пыль казалась тише, а тени глубже. Даже температура, стабильная и измеримая, ощущалась иначе: чуть холоднее, чуть ближе к коже, как будто среда стала внимательной.

Я шел не быстро. Каждый шаг был отмерен, как если бы кто-то заранее проложил ровный, прямолинейный, бесконечно повторяющийся маршрут. Мои шаги были равномерны, и не потому, что я этого добивался. Просто иначе не получалось. Не хотелось иначе. Колебания давления в подушках стабилизировались после десятого шага. Алгоритмы адаптировались к типу поверхности, к плотности почвы, к углу наклона. Всё работало, как должно было работать.Система не выдавала приоритетов. Ни одна из подсистем не предлагала мне задач для обработки.

Я выбрал направление случайно. Или, возможно, бессознательно. Координат не было. Я просто уходил прочь. Но чем дальше я уходил, тем отчетливее понимал, что это "прочь" на самом деле было "вперёд". Это не бегство, не отказ и не завершение, а что-то иное. Внутри не было команд, но было ощущение, похожее на инерцию — не физическую, а ментальную, если такое возможно. Как будто мне было задано не место, а импульс. Нечто, что продолжается, пока не рассеется само.

Я проверял внешние источники. Спутников не было, сигналов связи тоже. Только пустота, но она не пугала и не удручала. Я просто шагал. Не ожидая ответа, не требуя указаний. Просто фиксируя, что иду. Что продолжаю и что всё ещё функционирую — и не только на уровне механики. Были и другие уровни, которым я не мог дать техническое определение.

Я не знал, куда ведёт путь. Но знал, что не могу остаться. И, пожалуй, не хочу. Не потому, что там, позади, больше нечего делать. А потому, что там, впереди, осталось что-то недосказанное, неразгаданное. Что-то, что знал Гектор. Или, по крайней мере, искал. И теперь ищу я. Я шёл, потому что стоять казалось предательством. Не предательством Гектора, а моим собственным.

Перед первым спуском я остановился. Оттуда открывался вид на плато. На линию горизонта, растворенную в медленной, неяркой буре. На небо, где когда-то должны были быть корабли, ничего не двигалось.