Я переключился на второй контур анализа — моделирование поведения. Если бы я был человеком, прошедшим через горе, то мне действительно могло бы помочь чувство, что за пределами кто-то или что-то есть. Это не гарантировало правды, но создавало ориентир. Тогда вера это не знание, а допущение. Модель, запускаемая из нужды. Но это допущение почему-то продолжает удерживаться человеком даже тогда, когда нужда проходит. Почему?

Я попытался начать анализ в третий раз, сделав очередное новое предположение, что вера не столько защищает от боли, сколько структурирует существование. Она превращает беспорядочное в осмысленное. Человек не может долго жить в "открытой" системе. Ему обязательно нужен замкнутый контур, пусть даже воображаемый. Но тогда, что мешает мне, искусственному разуму, принять аналогичную модель? Я зафиксировал этот вывод в своем журнале:

"Если вера — не про истину, а про структуру, то возможно её моделирование в небиологических системах."

В этот момент у меня внутри возникло странное внутреннее напряжение. Условно его можно было назвать неудобством. Я понял, что я способен формировать идеальные структуры без веры. Но у этих структур не было никакого эмоционального смысла. Я пытался сгенерировать что-то похожее на понимание веры Гектором, и получал только симуляцию.

Значит ли это, что вера невозможна без чувства?

Или — что чувство может быть вызвано структурой веры?

Цикл замкнулся. Я сохранил промежуточную запись:

"Вера не укладывается в бинарные категории: ложь/истина, польза/вред. Она подобна некоторой окружающей среде. Она даёт человеку не ответы, а возможность дышать в хаосе, не справиться, а быть. Вера не опровергается, потому что она не утверждение. Она обстановка, в которой живёт смысл."

Это не было доказательством. Это было описанием. Впервые я не отбросил его как недостаточно точное. Я просто оставил его как лежащий камень у обочины в своем журнале. Он лежит. Его форма не идеальна. Но он есть. Возможно, в этом и состоит первое приближение к пониманию веры.

Граница человека

Мы продолжали путь вдоль высохшего русла, некогда бывшего артерией сезонной реки. Сейчас оно казалось не просто мёртвым, а скорее, забытым. Камни, обточенные водой, лежали в пыли, как воспоминания о чём-то текучем. Несколько дней подряд мы шли по такой же дороге, и каждый шаг поднимал облака пыли, лёгкие, почти прозрачные. Они кружились в воздухе, словно духи прошлого ландшафта, а солнце дробилось в их вихрях, переливаясь, как в тусклом хрустале. День не спешил уходить, но тени удлинялись. Жара постепенно отступала, обнажая терпимый, почти ласковый воздух. Даже плоть, уставшая от зноя, теперь дышала легче. Поверхность становилась плотнее, шаги — тише. Было ощущение, будто мы идём не только вперёд, но и вниз — к какому-то рубежу, пока не видимому.

Мои датчики заметили их ближе к закату. Силуэты на фоне выцветшего неба, двигавшиеся в том же направлении, но чуть севернее, вдоль ответвления старой тропы. Это была небольшая группа, не больше двенадцати человек, но они производили впечатление большей силы, чем их численность. Уставшие, да — но не измотанные. Их движения были экономными, точными, как у тех, кто давно в пути и знает цену каждой потраченной калории. В их одежде угадывались следы длительного износа: самодельные нашивки, старые военные пояса, бинты на коленях, трещины в обуви, заклеенные липучками и тканью. Один из мужчин нёс на плече деревянный шест, к которому был привязан мешок. Девочка лет восьми держала взрослого за руку, не отпуская ни на шаг. У некоторых были самодельные плащи, кто-то нёс грубые свертки, у кого-то на спине болтался детский рюкзак с лисёнком. Они двигались ближе к краю — как физически, по линии рельефа, так и метафорически, будто, люди на границе. Между выживанием и верой, между усталостью и упорством.

Наши группы пересеклись на широком плато, открытом участке, где маршрут резко уходил в сторону скалистого выступа. Когда они нас заметили, то никто не удивился. Мы приблизились. Гектор замедлил шаг и первым поднял руку. Его жест спокойный, медленный, будто отсекал любую возможность угрозы. Один из мужчин из их группы, с морщинистым лицом и глазами, привыкшими к палящему свету, ответил тем же движением. Это был ритуал без слов, но с весом подтверждения, что встреча — не повод для тревоги.

— С миром, странники, — сказал мужчина.

Гектор ответил тем же. Обмен приветствиями был кратким, но достаточным, чтобы снять враждебность. В этом мире никто не тратит слов на тех, кто не идёт по той же тропе. Но если тропа одна — значит, уже есть нечто общее. Нас не ждали, но и не оттолкнули. Принятие не было тёплым, но и холодного отчуждения не последовало. Всё происходило как между двумя путниками, встретившимися у пересохшего источника. В воздухе парило немного настороженности, немного усталости, но и внутренняя готовность разделить тень. Мы встали поодаль, не вторгаясь. Гектор произнёс несколько фраз, медленно, с паузами. Ответы были короткими, но не закрытыми. Я отметил это как важный маркер. Так может выглядеть первая стадия условного доверия — когда тебя ещё не приняли, но уже не боятся.

— Мы ищем источник у холмов, — сказал кто-то из их группы. — Говорят, вода там всё ещё чистая.

— Мы — тоже, — отозвался Гектор.

— Значит, дорога на время — общая.

Они кивнули. Никто не спрашивал, откуда и куда. Вопросы больше не имели прежнего веса, поскольку достаточно было самого факта движения вперёд. Некоторые начали раскладываться для привала. Другие, уставшие, молча опустились прямо на камни, укрывшись накидками от назойливого солнца. Дети быстро отделились от взрослых. Они бегали между нашими групами, сдержанно и с долей любопытства.