– Не бойся, - по-доброму сказал симпатичный.
– Пару слов скажи в протокол и вали отсюда ветром в поле. Держать не буду, нужен ты мне как собаке пятое колесо.

Хулиганчик повеселел.

– А скажи-ка, помнишь Лешу Смурнова?

– Он кто?

– Странный такой пацан. Вчера с Буром чистили ему репу.

– А-а, - расплылся парень в искренней улыбке придурка.

– Ты не радуйся, - сказал строгий.
– Ты скажи, чего про Смурнова думаешь. Что о нем знаешь, за что полез, зачем вообще невинного обидел.

– Да он типа шиз, - пустился он в рассказки.
– Идем с пацанами, а тут шиз, ну мы и давай.

Паренек замолчал.

– Это все?

– А что еще?
– не понял тот.

– Ну а за что его?
– недоумевал клетчатый.

– Как за что? Я же говорю - шиз. Мы ему по-русски говорим, что он сука. А он всякую х...ю несет. Что с такого взять? И я вообще шутил, это Чиж в живот пинал. А мы с Буром так себе, над шизом балдели. Тупой, бля, тупой, ничего не понимает. Гнило базарит пацан, ну что с таким делать? Короче, Чиж драться хотел. А мы с ним так, по-пацански поговорили, но не всерьез. Так себе, проверка на чуханов.

– Ну ладно, - сказал душевный.
– Понятно все. Уведи козла этого.

– А давай я с ним по-пацански?
– просительно сказал бляха.

– Ну давай, - кивнул клетчатый.

Он подошел к пареньку, изучающе посмотрел в лицо. Тот испуганно моргал, понимать не хотел. Бляха задвинул ему кулаком в солнечное сплетение. Паренек перегнулся, а бляха добавил в затылок ребром ладони. Не сильно, конечно, потому что сильно - это смерть. Убивать сопливого не планировал, клетчатый бы этого не простил.

До выхода нес на себе, там передал в чьи-то руки. Руки бережно приняли тело и понесли его подальше от зала, места компактных совещаний и уютных симпозиумов.

– Еще свидетелей звать?
– поинтересовался бляха.

– А кто там?
– зевнул усталый.

– Анна Ивановна Хомякова, - провозгласил он, заглянув в список.

– Вот эту позови, - усмехнулся костюмный.

Через пару минут Аня вспрыгнула на сцену. Робко подошла к трибуне, смотрела на людей, Смурнова, электрический свет. Застыла как плохая копия античной прелестницы. Было ей по-прежнему тридцать. А ведь по-настоящему сорок, подумал Смурнов, и стало ему неподъемно тяжело и почти плаксиво. Он думал не об анечкиных годах, он думал о времени как таковом, времени как факторе, времени как убийце, времени как основном на земле, в жизни миллионов людей и в его личной, бесповторной и утекающей в историю жизни. Просто фальшиво нестареющая Анечка вызвала эту желто-грязную мыслемуть, кинжальную боль и бесчеловечный страх перед завтра, а значит перед всем остальным: вчера и сегодня, людьми и самим собой, всем, что есть и еще будет под звездами. Просто женщины стареют раньше мужчин, заметно и очевидно. Нормальный мужчина в сорок и в пятьдесят не жалеет о какой-то молодости, у него все нормально - у нормального-то. Женщина обычно жалеет, там есть о чем... Поэтому о ходе времен лучше размышлять, глядя на изменившихся женщин. Вот тогда и объявляется безжизненный страх, и думаешь об истории как канители скучного умирания. Вот тогда и понимаешь впервые в жизни, что ничего толком не было и вряд ли найдется. Если повезет, то находишь места и пути, на которых обманыается смерть, но понимаешь, что проходил где-то мимо. Не так легко размышлять о ходе времен, глядя на изменившихся женщин.

Анечка не изменилась. Выглядела на свои приемлимые тридцать, была по традиции облачена в черные брюки и не менее черный свитер, накрашены и курноса, без загара и заметно растерянной.

– Фамилия?
– строго спросил нахальный.

– Хомякова, - удивленно сказала она.

– Почему не Мышкина?
– издевался гестаповский.

– Почему вы ерничаете?
– отважно спросила женщина.

– А что с вами делать, Хомякова?
– вздохнул правильный.
– Ну что мне, убить вас? Изнасиловать к чертям собачьим? Испортить тремя словами оставшуюся жизнь? Я-то могу. Я вообще все могу, но не все хочу. Давайте просто поговорим, не за жизнь, но по-честному. Вот этого знаете?

– Конечно, - сказала она, легко улыбнувшись.

Неужели мне улыбнулась, растерялся Смурнов. И все сразу заприметили, как он растерялся, стали смотреть на него сочувственно и с иронией.

– А что вы о нем думаете?
– полюбопытствовал осторожный.

– Ну, он хороший юноша, - начала она и умолкла.

– Да я знаю, что не людоед, - рассмеялся открытый.
– Скажи конкретно: ну вот хотела ты с таким переспать?

– Я не думала об этом, - рассмеялась честная.

– А ты подумай, - предложил фантастический.

– В вашем присутствии?

– В моем, - закивал головой нездешний.
– Подумай и нам скажи.

– Я подумаю, конечно, - сказала она.
– Но вам не скажу.

– А если на цепь посадим?
– предложил сообразительный.
– Тогда скажешь? Вопрос-то плевый, заметь. Рыжей головешкой думать не надобно. Любая женщина так или иначе знает, может она потенциально заниматься любовью с определенным мужчиной. Не заниматься любовью сейчас и даже не заниматься любовью завтра. А заниматься ей при каком-то стечении обстоятельств, особо благоприятном, может быть. Не здесь и сейчас - а вообще в пространстве и времени. Одним словом, есть ли вообще такая вероятносить? Есть она?

– Да нет, наверное, - печально скривила губы Анечка Хомякова.

– Я думал, что есть, - удивился безошибочный.
– Бог вам судья, грешные мои дарлинги. А скажите-ка нам, Аня, знали вы о чувствах Смурнова?

– Я об этом не думала, - негромко ответила женщина.

– Конечно, не думали!
– воскликнул ретивый.
– Не хрен о таком вообще думать. Но знать ведь могли? Он ведь вас хотел, а не корягу из соседней заводи. Понимаете - вас. Как же такое не уловить?

– Да нет, не знала, - сказала она.
– Откуда мне знать? Я не телепат, не психолог.