Эй, братан, давай попробуй

С нами спеться в унисон,

Сионистскую водярой

Угостил меня масон!

Долго и несмолкающие, переходящие в овации и долгие поцелуи, в фуршеты и в кабинеты, в шведский стол и в шведскую любовь, в русскую баню и во франзуское подполье.

Лавры поэта Соломоныча не давали спать, не давали есть, мешали ходить и заниматься любовью. Вышел тогда юноша бледный со взглядом смущенным и произнес свое:

Мы наглядно время убивали

Проводя его за разом раз

Во времена, когда еще не знали,

Что это время убивало нас.

Ему тоже рукоплескали, но чуть потише, чем Соломонычу. Он продолжал:

Атрибут божественности бога

Испарился где-то за чертой,

Во владеньях городского смога

Растворившись после запятой.

Все задумались. Юноша удалился в гордой тишине и одиноком покашливании. Выбежал на сцену мальчик и прошепелявил детские необузданные стихи:

О мои океаны и реки,

О мои золотые моря,

О арийцы и чебуреки,

Посмотрите - гаснет заря!

Мыслей отмирающий клок:

О моя разбитая люстра,

Мой небеленый потолок,

А на потолке - Заратустра.

Пацаненка унесли на руках, в дороге закармливая леденцами и шоколадками. Мальчик отбрыкивался и чмокал, а его в десяток рук гладили по голове.

А вот наконец-то вышел сельский дурачок и порадовал:

А в лесу живут серые волки,

И про них ходят черные толки,

Будто эти серые гады

С ветеранов снимают награды.

Ветеранов сжирают ублюдки,

А награды потом продают,

Сотню долларов варят за сутки

И в Швейцарии летом живут.

Ты хотел бы жить, как они:

Беспредельно, покоя не зная,

Но проходят смурые дни,

Не берут тебя серые в стаю.

Потому что ты человек!

Испокон презирают нас волки.

На дворе закругляется век,

А по лесу ходят черные толки.

Сельского дурачка осторожно выслушали, вежливо похлопали, закрутили ему руки за спину и проводили в поселковый дурдом. Суть в том, что дурачишка был не простой, а маниакальный: пырнул ножиком семерых человек и пошел стихи декламировать. Но мудрые правоохраниетели знали о его пагубной страсти к музе. Не ушел бедолажечка далеко, загубило его сочинительство.

Залетел на огонек Святой Дух. Материализовался, как положено. И давай свое гнуть.

Отсвистав на горе,

на зимовку уходят

последние раки,

а Макар-людоед

все гоняет телят

и семь раз отмеряет,

где нужно отрезать,

ты Россия моя,

убежавшая в лес,

за родные края,

словно восемь чудес

позабытого Старого Света;

я смотрю на тебя

отщепенцем от лета,

как адепт октября,

и на мне его мета,

и не в силах понять,

кому нужно все это?

я пока отщепенец от лета

и любитель смотреть,

как идут зимовать,

отсвистав на горе,

предпоследние раки.

И растаял.

А вот и романтичная девушка в рваных джинсах. С боем прорвалась она к сцене, когтями и штыками, зубами и ножами, вилками и ложками расчистила себе путь. И летели от нее мужики вверх тормашками, кричали и плакали, и молили о пощаде слезливыми голосенками. Но не жалела отчаянная сильный пол. Презирала якобы сильных.

Романтичная сказала, что будет на потребу народа стих читать. И топнула ногой в рваной джинсе, чтоб заткнуть крикливых, унять шумливых и успокоить изрядно буйных. Наступила звонкая и тонкая тишина.

У побережья льдистого моря

На чернеющем дохлом снегу

Сумасшедший рассазывал с горя,

Перед тем побывавши в раю.

Я видал пресловутое Третье,

Я Господь не даст мне соврать,

Это дивное тысячелетье

Только лучше бы не видать.

Я видал процветающий город,

Миллионы довольных рож,

Но победа людского счастья

Мне острее, чем острый нож.

Места хватит под солнцем многим

И уют достанется всем:

Инвалидам, ворам, убогим

И сменившим ночи на плен.

Я смотрел, как обедают люди

И как пьют безболезненный яд,

Как любовь готовят на блюде

И как мало ее хотят.

От рождения все свободны,

Только дети устали играть,

Только женщины их бесплодны,

А мужчины привыкли спать.