Шрифт:
— Не понимаю… — сказал Валька.
— А чего тут понимать! — вспыхнул Влас. — Он хочет мячик сдавать напрокат. Как рояли! Только за рояль даже нэпман, даже буржуй недорезанный больше одного мосла в день не запросит, постесняется, а он с товарищей…
— А я-то здесь при чем? — пожал плечами Ромка и опустил глаза. — Это он, дружок мой, столько просит.
— Какой дружок? — с недоверием спросил Валька.
— Кто он? Как фамилия?
— Вы его не знаете, — ответил Ромка, шаркая по полу ногой.
Все промолчали.
— Ну что ж! Нет так нет! — Ромка надул и без того толстые щеки, спрятал в карман бабку, взял мяч, расшнуровал широкую белую тесьму и вытащил ниппель. Из камеры с силой вырвался воздух: пш-ш-ш!
— А может, он уступит, дружок-то твой? — с надеждой спросил Борька.
Ромка тут же крепко зажал пальцами ниппель камеры, и шипение прекратилось.
— А сколько дадите?
— По бабке за тайм! — предложил Влас. П-ш-ш-ш!
— Стой!
Шипение прекратилось.
— Твоя цена? — спросил Влас.
— Не моя, а дружка моего! — поправил Ромка. — Постараюсь уговорить его, но боюсь, что меньше чем по сто бабок за игру не выйдет.
— Дорого! — отрезал Влас.
П-ш-ш-ш!
Мяч таял на глазах.
— Десять бабок за игру! — с отчаянием крикнул Борька.
П-ш-ш-ш!
— Сколько?
— Девяносто.
— Дорого!
— А сколько?
— Пятнадцать! П-ш-ш-ш-ш!
Мяч давно выдохся, но ребята продолжали торговаться. Решили так: за игру с каждого футболиста Ромка получает по бабке. С Виража-Фиксажа, который в бабки не играет, — по пачке засвеченной фотобумаги. С Жени Клочкова, у которого бабок тоже нет, — по три марки, с Толи Костюкова — по ползавтрака.
Борьке Ромка предложил все игры играть бесплатно за стеклышко-лупу и клоунский пищик, но Борька даже не захотел об этом слышать.
Только Римме Болонкиной, отозвав её в сторону, Ромка предложил участвовать во всех играх безвозмездно: «Я за тебя каждый раз буду вносить по бабке!» Но Римма отказалась — она не любила футбола. Ромка огорчился. Отойдя от неё к ребятам, он сухо сказал:
— Есть последнее условие. Очень важное и непременное. Во-первых, я буду голкипером. Во-вторых и в главных! Мяч совершенно новый. Ботинками его легко поцарапать. Поэтому дружок разрешает играть только босиком. У кого ногти на ногах будут длинные, к игре не допущу.
И на стол со страшным лязгом легли садовые ножницы. Откуда и когда они появились в руках Ромки, не заметил никто…
— А ты, Жиртрест, почему не стрижешь? — спросил Ромка у Петьки Бурлаченко.
— Я играть не собираюсь. От Аркадия Викентьевича попадет. Он сколько раз запрещал футбол…
— Трусишь?
— Не трушу, мне нельзя. У меня одышка…
— Врешь ты все! Трусишь! Или бабку пожалел!
— Говорю, у меня одышка, — сказал Петька и задышал часто-часто. — А бабку мне не жалко. Я бабку могу и так внести на общее дело. Надо будет, и внесу. Только смотрите, попадет вам от Аркадия Викентьевича!
— А он не узнает! — сказал Влас.
— А откуда про скелет узнал? Опять нафискалит кто-нибудь — и всё!
— Кто нафискалит? Тут все свои!
Игра состоялась через три часа. На дальний пустырь за церковью и кладбищем ребята отправились порознь, тайком, соблюдая все меры предосторожности.
Путь Павлика Асиновского, Борьки и Власа лежал через главную площадь. На круглой тумбе им бросилась в глаза странная белая афиша:
??? Скоро в Пореченске???
— Что ещё такое? Что за новый «С С С»? — сказал Влас изумленно.
— Может, гипнотизер? — предположил всезнающий Павлик.
— Что за гипнотизер? — спросил Борька.
— Мысли угадывает. Посмотрит на тебя — и ты заснешь. Ещё раз посмотрит — и ты пойдешь как лунатик.
— Ну, скажешь… — усомнился Влас.
— Точно. Я раз гипнотизера в Доме Красной Армии видел. Он меня заставил очки снять. «Сними, говорит, очки!» И я снял.
— Он усыпил тебя?
— Наверное, усыпил, раз я снял.
— А может, это цирк? — осенило Борьку.
— Вряд ли… Зачем цирку знаки вопроса рисовать? Борька вздохнул. Ребята отошли от тумбы.
— Хотите, по-цирковому свистеть научу? — предложил Борька.
— Как — по-цирковому? — спросил Влас.
— А вот так.
Борька засвистел на мотив первых двух нот песенки! «Чижик-пыжик»:
— Сиу-сиу…
— Так? — спросил Влас, свистнув.
— Так.
— Ну и что особенного в этом свисте? — вмешался Павлик и тоже свистнул: — Сиу-сиу…
— Все в нем особенное. Ему больше тысячи лет. Это международный свист. Если кто, когда, где так свистнет — знай: это артист цирка. Так свищут только они.