— И вы полагаете, что дело дойдет до драки?

— Да! Видите ли, какой-нибудь господин замахнется тростью на мальчишку-зачинщика, тот пригнется, чтобы избежать удара; наклонившись, мальчишка — опять-таки случайно — нащупает под ногами булыжник. А в этом деле стоит только начать! Как только будет поднят первый камень, за ним будут подняты другие, и скоро образуется настоящая гора из них. А что делать с горой камней, если не строить баррикады? Сначала построят невысокую баррикаду, потом — поосновательней, поскольку какому-нибудь дураку-возчику вздумается именно там проехать на своей тележке. В эту минуту полиция проявит отеческую заботу. Вместо того чтобы арестовать вожаков, а такие, как вы понимаете, всегда найдутся, полиция отведет глаза и скажет: «Ба! Пусть позабавятся, бедняги!» — и не станет беспокоить тех, кто строит баррикады.

— Это же просто отвратительно!

— А разве не стоит предоставить народу возможность поразвлечься? Я знаю, что среди всеобщей сумятицы кому-нибудь может явиться мысль — я даже уверен, что явится, — выстрелить не петардой или ракетой, а из пистолета или ружья. И вот тут-то, как вы понимаете, полиция, не желая обвинений в слабости или соучастии, будет вынуждена вмешаться. Но она появится, будьте уверены, лишь в самом крайнем случае, когда весьма прискорбные события уже произойдут. Вот почему, дорогой господин Сальватор, если в ваши первоначальные намерения входило провести вечер за чтением любимых авторов, советую вам ничего не менять в своих планах.

— Благодарю за совет, сударь, — без улыбки проговорил Сальватор, — на сей раз мы в самом деле квиты, хотя, по правде говоря, сегодня в семь часов утра я уже получил то известие, которое имел честь услышать от вас.

— Я сожалею, что опоздал, дорогой господин Сальватор.

— Время никогда не проходит даром.

Господин Жакаль встал.

— Итак, я вас покидаю, — сказал он, — будучи уверен, что ни вы, ни ваши друзья не полезете в это осиное гнездо, не так ли?

— Вот этого обещать вам не могу. Я, напротив, решил «полезть», как вы выражаетесь, туда, где будет больше всего шуму.

— Вы думаете, это необходимо?

— Надобно самому видеть, дабы предвидеть.

— Тогда мне остается, дорогой господин Сальватор, от души пожелать, чтобы с вами не произошло неприятности, — сказал г-н Жакаль и направился в переднюю, где взялся за полонез и кашне.

— Спасибо за пожелание… — провожая его, отозвался Сальватор. — Позвольте и мне со своей стороны так же искренне пожелать, чтобы и с вами не случилось ничего неприятного в том случае, если кабинет министров окажется жертвой собственного изобретения.

— Такова судьба всех изобретателей, — меланхолически проговорил г-н Жакаль и удалился.

В то время как г-н Жакаль обращался к Сальватору с этими отеческими предостережениями, парижские буржуа мирно гуляли по городу: одни — с женами, другие — с детьми, третьи — в одиночестве, как сказано в возвышенной песне о г-не Мальбруке. Никто не думал о плохом, как, впрочем, и ни о чем особенно приятном. Никому и в голову не приходило, что в это воскресенье — несколько прохладное, но солнечное — может что-то произойти.

Славные граждане старались уйти из дому в поисках света и солнца, пусть даже декабрьского.

Это вполне естественное желание для тех, кто всю неделю провел в тени.

Вдруг бульвары, набережные, Елисейские поля облетела новость: правительство потерпело поражение.

Кто же был победителем? Да сама эта толпа.

Опьяненные победой, люди стали поносить побежденного.

Сначала — вполголоса.

Злословили о кабинете министров, зубоскалили — да простится нам это чисто галльское слово — о иезуитах в коротких и в длинных сутанах, жалели короля, пускались в препирательства.

— Это вина господина де Виллеля, — говорил один.

— Во всем виноват господин де Пейроне, — заметил другой.

— Вините господина де Корбьера, — уверял третий.

— Господина де Клермон-Тоннера! — возражал четвертый.

— Господина де Дама! — кричал пятый.

— Конгрегацию! — парировал шестой.

— Вы все ошибаетесь, — замечал прохожий, — виновата монархия.

При этих словах толпа буквально оцепенела.

В самом деле, куда может завести витающая в воздухе идея «виновата монархия»?

Этого никто из гуляющих не знал; потому-то они и испугались.

Стоит близорукому человеку разбить очки, и он трепещет от страха, как бы не свалиться в пропасть.

Те буржуа, о которых мы говорим — в наши дни, возможно, этой породы уже не существует, — были близоруки.

Услышав слова «виновата монархия», они почувствовали себя так, словно у них разбились очки.

В стороне от всех какой-то человек улыбался; это был Сальватор.

Уж не он ли произнес эти страшные слова?