А теперь, если читателю угодно проследовать с нами в спальню молодой красавицы, он узнает, если сам до сих пор не догадался, тайну этой печали, начинавшей беспокоить весь Париж.

В тот день, когда состоялись похороны г-на Лоредана де Вальженеза, то есть через сутки после сцены, описанной нами в предыдущей главе, г-жа Камилл де Розан, сидя вечером в глубоком кресле розового бархата, предавалась необычному занятию, весьма неожиданному для хорошенькой женщины, находящейся в спальне в час ночи, когда любая женщина таких лет и внешности, как красавица Долорес, должна лежать в постели, мечтать и говорить о любви.

Сидя у китайского лакированного столика, она заряжала пару изящных пистолетов с рукоятками черного дерева и стволами с золотой насечкой, странно смотревшихся в ее прелестных, словно точеных, руках.

Зарядив пистолеты с аккуратностью и точностью, которые бы сделали честь хозяину тира, г-жа де Розан внимательно осмотрела курки, проверила одну за другой собачки, потом отложила пистолеты вправо и взялась за небольшой кинжал, лежавший слева.

В руках прекрасной креолки кинжал не выглядел грозным оружием. Ножны были из серебра с золоченым узором, резная рукоятка была инкрустирована драгоценными камнями, и этот шедевр ювелирного искусства напоминал скорее женское украшение, чем орудие смерти. Но если бы кто-нибудь увидел, как сверкнули глаза г-жи Розан при взгляде на лезвие, он испугался бы и вряд ли сумел бы сказать, что было страшнее: это лезвие или эти глаза.

Осмотрев кинжал так же тщательно, как пистолеты, она положила его на стол, нахмурилась, потом откинулась в кресле, скрестила руки на груди и задумалась.

Вот уже несколько минут она сидела неподвижно, как вдруг услышала знакомые шаги в коридоре, ведущем в ее спальню.

— Это он! — сказала она.

И, молниеносным движением выдвинув ящик, сбросила туда пистолеты и кинжал, заперла ящик, а ключ спрятала в карман пеньюара.

Она торопливо встала; Камилл вошел в спальню.

— Вот и я! — сказал он. — Как?! Ты еще не ложилась, милая?

— Нет, — холодно ответила г-жа де Розан.

— Да ведь уже час ночи, девочка моя дорогая, — заметил Камилл, целуя ее в лоб.

— Знаю, — так же холодно и безучастно отозвалась она.

— Ты, стало быть, выходила? — спросил Камилл, сбрасывая плащ на козетку.

— Не выходила, — только и ответила г-жа де Розан.

— Значит, у тебя кто-то был?

— Никого у меня не было.

— И ты до сих пор не спишь?

— Как видите.

— Чем ты занималась?

— Ждала вас.

— Это на тебя не похоже.

— Когда привычки нехороши, их меняют.

— Каким трагичным тоном ты это говоришь! — начиная раздеваться, промолвил Камилл.

Ничего не отвечая, г-жа де Розан снова села в кресло.

— Ты не ложишься? — удивился Камилл.

— Нет, мне необходимо с вами поговорить, — мрачно промолвила креолка.

— Дьявольщина! Должно быть, ты собираешься сообщить нечто грустное, если говоришь таким тоном?

— Очень грустное.

— Что случилось, дорогая? — подходя ближе, спросил Камилл. — Ты нездорова? Получила дурные известия? Что могло произойти?

— Ничего особенного не произошло, — ответила креолка, — если не считать того, что происходит каждый день. Я не получала никаких известий и не больна в том смысле, как это понимаете вы.

— Тогда что за мрачный вид? — улыбнулся Камилл. — Если, конечно, ты не имеешь в виду нашего бедного друга Лоредана, — прибавил он, пытаясь поцеловать жену.

— Господин Лоредан был не нашим, а вашим другом, и только. Значит, дело не в этом.

— Тогда я отказываюсь разгадать, в чем дело, — сказал Камилл, бросая фрак на кресло и чувствуя, что разговор на столь мрачную тему совершенно его утомил.

— Камилл! Не заметили ли вы ничего необычного во мне за последнее время? — спросила г-жа де Розан.

— Да нет, клянусь честью, — покачал головой Камилл. — Ты обворожительна, как всегда.

— Вы не обратили внимания на то, как я бледна?

— Климат Парижа очень обманчив! Кстати, я должен тебе кое-что сказать: бледность тебе восхитительно идет. Если я что и заметил, так то, что ты с каждым днем хорошеешь.

— Разве круги у меня под глазами не наводят вас на мысль о моих бессонных ночах?

— Нет, клянусь! Я решил, что ты стала пользоваться карандашом для век, это теперь модно.

— Камилл! Вы либо эгоистичны, либо легкомысленны, бедный мой друг, — покачала головой молодая женщина.

И по ее щекам скатились две слезы.

— Ты плачешь, любовь моя? — растерялся Камилл.

— Да взгляни же на меня! — попросила она, подойдя к нему и умоляюще сложив руки. — Я умираю!

— О! — воскликнул Камилл, поразившись бледностью и мрачным выражением лица жены. — Бедная моя Долорес! Да тебе, похоже, плохо!