Жизнь в нашей округе, вскоре поняла я, сводилась к жизни с Кэролайн или без нее. Она стала нашим суровым божеством, воплощением темных глубин нашего подсознания. Она царила! Стоило ей перестать разговаривать с вами, и вы были обречены. А если даже и разговаривала, то все равно обречены.

Будь она задавалой или снобкой, ее можно было бы свергнуть. Даже смеяться над ней было бы можно. Но в своих пристрастиях и ненависти Кэролайн отличалась истинным демократизмом. И местный букмекер приходил к ней на обед, а пэру, принадлежавшему к партии тори и жившему в двух домах от нее, в этой чести было отказано. А местному викарию отказано решительно и бесповоротно, и называла его Кэролайн исключительно «его преподобие Жополиз». С чисто эстетической точки зрения ей была ведома разница между строем великолепных особняков XIX века (в одном из таких проживала она сама) и утилитарным рядом домов в неогеоргианском стиле, где обитали мы. Но ей и в голову бы не пришло в этой связи смотреть на людей свысока или же, напротив, стлаться перед ними. Если уж Кэролайн смотрела на кого-то свысока, то совсем по другим причинам, зачастую просто непостижимым. И уж если смотреть, то с недостижимых нравственных высот.

Именно во время этих совместных поездок в школу я начала понимать, что представляет собой Кэролайн.

– Знаешь, ты мне очень понравилась, – довольно сурово и безапелляционно заявила она однажды. Она стояла у дверцы автомобиля, с необычайным для нее терпением дожидаясь, пока не выйдет моя дочь Рейчел.

Ее дочь, Саманта, уже свернулась на заднем сиденье, напоминая злобного хорька. Машина стояла посреди дороги, и это несмотря на то, что поток других желавших проехать по ней автомобилей все увеличивался. Но Кэролайн, похоже, не замечала.

– Знаешь, я, пожалуй, на обратном пути заскочу к тебе. Попьем кофейку, – бросила она, отъезжая во главе целого каравана разъяренных водителей. Ей было плевать, согласна я или нет.

Вернулась она около половины десятого, оставила машину примерно на том же месте и вошла в дом. Прежде мне как-то не доводилось видеть ее вблизи. Хорошенькая женщина, особенно когда не смотрит хмуро. Высокая элегантная блондинка лет тридцати пяти – иными словами, лет на восемь старше меня. На ней был жакет для верховой езды, туго обтягивающие джинсы. Красивые длинные ноги, на лице ни тени улыбки.

Я стояла и наблюдала за тем, как Кэролайн оглядывает наш маленький, на две спальни, домик с карманным садиком у входа. И почему-то в ту же секунду все, что могло вызвать неодобрение, предстало в совсем ином, нежном и привлекательном свете – каретный фонарь у входа, театральные афиши и дешевые репродукции на стенах, аксминстерский ковер 3 на полу. За окном – чудовищная с купидонами купальня для птичек – подарок матери Ральфа. Ее, как назло, ярко освещало солнце. Паук протянул туго натянутый канатик между двумя мусорными бачками. По сравнению с нашим дом Кэролайн казался громадным и величественным. Дом, небрежно обставленный фамильной мебелью, украшенный коричневатыми живописными полотнами, несомненно, страшно ценными. А также бьющими с хрипотцой старинными напольными часами, позолоченной бронзой и сотнями других вещиц, напоминавших о знатности и богатстве предков. Нет, в богатстве Кэролайн не было и тени нуворишства. Оно указывало на принадлежность к хорошей семье, целые поколения которой прожили в благополучии и почете. Среди черно-белых фотографий на каминной доске красовался портрет совершенно байронической внешности джентльмена в военном мундире, отделанном золотым шнуром.

– Он из Монтенегро, – мельком пояснила Кэролайн, проследив за направлением моего взгляда. – Мой прапрадед.

– Он что же, был генералом? – осведомилась я.

– Нет, – лениво отмахнулась она. – Он был королем.

У нас же на каминной доске находилось лишь несколько неоплаченных счетов да рождественская открытка из Гернси 4 . Мне казалось, что Кэролайн никогда не перестанет глазеть на все это убожество. Всю мою жизнь словно безжалостно просвечивали рентгеном.

– Да, маловат домишко, – заметила она наконец. – Но, с другой стороны, вас ведь всего трое… – Двое старших ребятишек Кэролайн учились в закрытых частных пансионах. Затем, обернувшись ко мне, она оживленно заметила: – Черт! Потрясающий кофе! Как ты его готовишь, а, Анжела?

Ничуть не растерявшись, я ответила, что заливаю размолотые кофейные зерна горячей водой. Кэролайн, похоже, не поверила и сменила тему.

– А как тебе удалось сохранить фигуру? Я торчу на диете, и все равно на животе эти ужасные жировые складки!

Задрав блузку, она продемонстрировала мне. Складка была совсем маленькая. – Мерзость! Прямо ненавижу! А когда у тебя трое детей, можешь считать, сиськам конец! Погоди, сама увидишь. – Затем без всякой паузы она вдруг спросила: – А как Ральф в постели? Ничего?

Я откашлялась и ответила, что да, вполне ничего.

– Ну тогда тебе повезло, – заявила она. – Потому что мой Патрик – это просто слезы! Если ограничиваться им, на корню засохнешь. – И тут вдруг она расхохоталась. – Знаешь, его отцу принадлежит почти весь Ратленд! Самое маленькое графство в Англии. А ты сама откуда?

– Из Ипсуича, – ответила я.

– А это где? – удивилась Кэролайн.

– В Суффолке.

Она впала в задумчивость и после паузы воскликнула:

– Ага! Суффолк! Ну как же, слышала! Один из моих бывших любовников владел там землями. Или я путаю? Может, в Норфолке?..

Тут ход ее мысли прервали резкие гудки с улицы.

– Мне пора, – объявила она. – В десять придет наниматься новый садовник. Надеюсь, он разбирается в винограде.

Хлопнула входная дверь. Я слышала, как она ругается с каким-то мужчиной, в течение пятнадцати минут безуспешно пытавшимся отъехать от соседнего, дома.