Спустился Ральф. Он выглядел усталым. Зубрил свою роль в пьесе для «Ройял корт» 5 . Я улыбнулась:

– Кэролайн спрашивала, хорош ли ты в постели. Ральф просиял:

– И что же ты ответила?

– Сказала, что да.

– Слава Богу.

– А вот ее Патрик, очевидно, нет.

Ральф налил себе кофе.

– Ничего удивительного. Трахаться с ней… все равно что с ротвейлером.

В один прекрасный день я вдруг поняла, что преодолела свой страх перед Кэролайн. И что она мне нравится – именно тем, что ужасна. И что с ней весело. В то время как все остальные наши соседи – люди милые, но страшно скучные. Распитие кофе после отправки детей в школу стало традицией. Мы пили его или у меня, или у Кэролайн, в зависимости от того, кто отвозил Саманту и Рейчел. Но чаще всего – в зависимости от прихоти Кэролайн. Когда было тепло, мы сидели в саду – или на моем кусочке травы между домиком и дорогой, или же во дворе у Кэролайн, под шпалерой из винограда, которая специально была расположена так, что при желании можно было сидеть там без лифчика. «Что теперь делаю редко, потому как с нормальным бюстом можно проститься навеки! – со смехом восклицала она. – Ты такая молоденькая, прямо смотреть противно!» Ральф почти все время торчал на репетициях – еще слава Богу, что у него есть работа! Патрик проворачивал дела в Сити, как небрежно объяснила Кэролайн. Похоже, она толком не знала, чем занимается муж, и, совершенно очевидно, не нуждалась в его деньгах в отличие от нас, считавших каждое пенни, не заработанное Ральфом.

Думаю, одна из причин, по которой меня так влекло к ней, заключалась именно в этом контрасте – полной противоположности наших жизней и устремлений. А Кэролайн, по всей видимости, прельщала во мне новизна. Нечто новое, неведомое ей. Время от времени она отпускала комментарии в адрес своей семьи.

– Моряки… Целые поколения моряков, – говорила она в присущей ей небрежно-томной манере. – Вечно в море, всем скопом. Ступали на сушу только для того, чтоб размножаться… как пингвины. И даже тогда не могли забыть о флоте. Отец был адмиралом, привык общаться с нами исключительно при помощи флажков. Вывешивал их на шесте в саду. А когда я стала Дебютанткой года 6 , просигнализировал: «Выхожу в море, полный ход назад!» Мы его потом целых полгода не видели… – Она рассмеялась, а после паузы спросила: – Ну а ты? Чем занималась ты, когда я стала Дебютанткой года?

Я ответила, что работала в банке в компаний с пятью девушками, окончившими среднюю школу, ничем не примечательными, но добродушными.

– В банке? – Похоже, Кэролайн была потрясена. – Каком, коммерческом? В «Лазаре»? 7

Теперь настал мой черед смеяться:

– О нет! В обыкновенном банке. В Ипсуиче.

Удивлению Кэролайн не было предела. Я поняла, что до сих пор ей не доводилось общаться ни с одним работником банка, разве что через зарешеченное окошко.

– О Господи! – протянула она. – И что они собой представляют, эти люди из банка?

Она произнесла это таким тоном, словно речь шла не о банке, а об Алкатрасе 8 .

Я объяснила, что тех девушек, как и меня, наняли потому, что у них было законченное среднее образование и приличные оценки, а мужчин нанимали потому, что они умели ловко управляться с цифрами.

– Ну и заодно, – добавила я, – с такими, как я. – Это высказывание очень понравилось Кэролайн. Вообще в тот вечер я прониклась к ней особым доверием – с месяц назад я бы не позволила себе так откровенничать. Я даже рассказала ей о помощнике управляющего, который как-то пригласил меня в кабинет и спросил, известно ли мне, что означает, когда у мужчины большой нос. А затем продемонстрировал, что это означает.

Кэролайн так и взвизгнула от восторга:

– Прямо не верится! Ну а ты что?

Я объяснила, что поскольку до этого ни разу не видела мужского члена, то была не в силах судить, большой он или маленький. В любом случае штука эта мне не слишком приглянулась, и я не стала уделять ей особого внимания. Вот почему мне удалось сохранить свою девственность в целости и сохранности, чего нельзя было сказать об одежде.

Кэролайн сияла.

– Черт, ты мне просто ужас до чего нравишься! Ты почти так же вульгарна, как и я. Подумать только! Меня лапали на балу во дворце королевы Шарлотты, а тебя – в банке. Здорово! Ну а какая ты тогда была? Лично я – настоящей сучкой. И так ею и осталась!

Я попыталась вспомнить, какой была в шестнадцать-семнадцать лет.

Грива темных волос и фигурка, при виде которой на улице оборачивались буквально все. Люди обращались со мной так, словно я источала запах греха. На самом деле если от меня чем и пахло, так только невинностью и дешевыми духами.

Кэролайн радостно фыркнула:

– О, а мне всегда хотелось, чтоб от меня исходил греховный дух! Но для этого надо всегда держать рот на замке, а я только и знала, что молоть языком. Ну ладно. Так что же дальше?

Прямота Кэролайн оказалась заразительной.

– Родители погибли в автокатастрофе по дороге из клуба «Ротари» 9 , – сказала я. – Только после этого я поняла, как их любила.

Настала гробовая тишина. Кэролайн молча смотрела на меня, потом взяла за руку и крепко сжала.

– Господи! – Вот и все, что она сказала. И лицо у нее при этом было такое, точно ей влепили пощечину. Видимо, сама того не желая, я нанесла ей удар. Я поняла, что всю свою жизнь она зависела (и продолжала зависеть) от других, что у нее никогда не было ничего своего. В то время как единственным моим достоянием был тогда дом, и этот дом вдруг опустел.

Она спросила, где находился этот дом. Я ответила, что то был небольшой домик на окраине Ипсуича, близ сплетения железнодорожных путей и дорог, претендующих на звание сельских тропинок. Все дома были на одно лицо, зато носили душистые названия: «Приют роз», «Жасминовый отель», «Сирень» и так далее. Соседний с нами дом назывался «Вилла бугонь» – до сих пор не пойму, что это означало. Наш домик окрестили «Коттедж виноградной лозы», чего я тоже не понимала, потому как никакой виноград там не произрастал. А в дни ссор, когда мне казалось, что я ненавижу родителей, я называла его «Коттеджем подлости» 10 . Но когда они погибли, я вдруг поняла, что люблю этот дом, как любила маму с папой, ведь больше у меня от них ничего не осталось. Тогда мы были семьей. Оставшись одна, я с грустью вспоминала об этом и упивалась своей скорбью. Мне было восемнадцать.