Она напряглась.

– Олег. Где он?

– Он умер. Сломал шею.

Она вся сразу поникла и прижала кулаки к лицу.

– Господи. Это все из-за меня. Почему я тоже не сломала себе шею?

– Что это было? – спросил я. – Игра? В догонялки? По-моему, для вас это должно быть очень опасно. С такой неразвитой техникой…

– Я разозлилась на него и решила уйти. Насовсем. Взяла его мотоцикл, он научил меня ездить на нем. Со злости взяла, решила, что брошу где-нибудь. Он и его приятель услышали. Поехали за мной. Черт, что же я сделала, идиотка несчастная!

– Ты испытываешь боль из-за чьей-то смерти? – удивился я. – Почему?

Она посмотрела на меня с какой-то непонятной жалостью.

– А вы там, в вашем будущем, не плачете по своим покойникам? Вы счастливо процветаете и все, что несладко, обходите стороной? А может, просто не умеете этого видеть? У вас чудо-медицина и все такое, а если кто-то отдает концы, то это просто недоразумение, не стоит обращать внимания, так?

– Не вполне. – Признаюсь, я немного растерялся от ее слов. Абсолютно иная ментальность. Я не был готов. – У нас не умирают. Совсем. Хотя мы имеем представление о смерти. Но только в философском ее аспекте. И никогда – практическом. Нам не дано этого. К великому прискорбию.

Теперь она смотрела на меня такими глазами, будто видела перед собой чудовище.

– Ты хочешь сказать, что вы изобрели эликсир бессмертия или что-то вроде? Как интересно. И сколько тебе лет?

– Я молод. Мне всего сто семьдесят восемь.

– Нда. Я по сравнению с тобой просто младенец. Мне пока только двадцать шесть… Странно. Дико хочется спать. Как младенцу в самом деле. Ты не подсыпал мне чего-нибудь в стакан?… Зачем-то все-таки я тебе понадобилась…

Я ничего ей не подсыпал. Энзиматический катализ, искусственно спровоцированный, вызывает обычно такую реакцию – резкие переходы от сна к бодрствованию и наоборот. Тут уж ничего не поделаешь. Она будет неожиданно валиться с ног и засыпать на ходу еще несколько дней. Тем лучше – это облегчит для нее адаптацию. Ы и я должны непременно устроить для нее здесь гнездышко, настоящий дом.

Хотя зачем мне это? Я путался в мыслях. Мною словно руководило нечто свыше. И оттуда, свыше, до меня долетало: «Ты старше, опытнее, твои мозги работают в пятнадцать раз эффективнее. Ты должен позаботиться о ней, потому что она нужна тебе». Я и заботился. Отнес ее, тихо сопящую, в комнату, оперативно организованную и обставленную Ы, и уложил в постельку. Вернулся в центросектор и продолжил мучить нейровер, совершенствуясь в русском…

Ярые наскоки на барьер снаружи постепенно выдыхались. Эндшпиль был, вероятно, уже близок, но, по правде говоря, я сомневался, что нас совсем оставят в покое. Теоретически, для них это станет чем-то вроде головоломки, нерешаемого уравнения со сплошными неизвестными. Они уже начали применять мудреные способы решения задачи, вместо тупой лобовой атаки. Температурная обработка, химическая, инфразвук, электромагнитное воздействие – я не ожидал от них такой прыти. Ы самодовольно посмеивался – звучало это примерно как бульканье желудочных соков в пустом животе.

На другой день я продемонстрировал моей гостье ее отчаянных головорезов-сородичей, толпившихся у барьера. Как и следовало ожидать, ее заинтересовали не действия соплеменников, а гордость Ы – частокол (вообще-то здесь что ни возьми – все является предметом его необузданной гордыни, это он изложил мне еще в первый день знакомства). Она долго глядела на экраны, строя интригующие выражения лица, потом спокойно сказала:

– Ну и гад же ты.

Я попытался восстановить цепь ее умозаключений. Элементарно – но я не смог. Тут, вероятно, были замешаны разнообразные эмоциональные посылки, хотя тон ее был крайне рассудительным. Оставалось лишь констатировать, что женщины за две тысячи лет совершенно не изменились. Там и тут высший приоритет у них – все, что плавает на поверхности их богатого эмоционального внутреннего мира. Ынь, одним словом, – его никаким интеллект-коэффициентом не заглушишь.

– Что ты имеешь в виду?

– Бросил им кость, а она железная. Так делают маленькие сопляки, которые обожают мучить животных, а когда вырастают, становятся мокрогубыми фюрерами.

– Что такое фюрер?

– Неважно. Зачем ты к нам приперся? Писать диссер по истории? Почему бы тебе не выйти к ним и не сказать, чтобы шли к черту и не мешались под ногами? Или прямо попросить натаскать тебе ценные исторические сведения?

– Я не занимаюсь историей и вообще оказался здесь случайно.

– Что, эта лоханка забарахлила и занесла тебя сюда?

– Я бы попросил… – оскорбленно завибрировал Ы.

– Почти, – громко оборвал я его. – Сядь, я расскажу тебе про себя. Думаю, это нужно сделать.

Она оторвалась от экранов и плюхнулась на подушки дивана, жуя губу.

– Между прочим, мы еще не познакомились. Я – Людвиг Иван Лекс Третий. Можешь звать меня любым из этих имен.

Она весело фыркнула.

– А я – Мария Маша Маруся Первая. Можешь звать меня просто Мэри.

– Мне больше нравится Маруся. Видишь ли, я даже не имел никакого отношения к Центру исследований времени. Я – наследник, причем всего лишь третий, как можно догадаться по моему имени.

– Принц, что ли?

– В вашем понимании – да. Но наши государственные образования, в отличие от ваших, не имеют административной и социально-политической окраски. Это только механизмы обеспечения. Экономические империи с простейшими функциями – удовлетворение материальных потребностей.

– Чьих? – подозрительно спросила Маруся. – Ваших воротил?