– Понимаете, – я загасил сигарету, – час назад я видел, как убили двух человек. Точнее, видел, как убили одного, но знаю, что на самом деле двоих.

– Позвонили в милицию? – Она нахмурила лоб, отчего ее лицо стало казаться еще более очаровательным.

– Нет, милиция сама приехала. Получила деньги и отвалила.

– В смысле?

Официант вернулся с подносом, расставил стаканы и емкость со льдом, позволив мне взять паузу и собраться духом.

– Так что с милицией? – вернулась она к разговору, бросая кубики льда себе и мне.

– Вы когда-нибудь слышали про охоту? Не ту, которая на зверей, а ту, которая на людей? Читали в сети или, может, рассказывали знакомые?

Я сделал большой глоток и в ту же секунду понял, что наступает редкое состояние, когда ты чувствуешь безграничную расположенность к незнакомому человеку. Потребность рассказать ему все, выдавить себя, как полупустой тюбик зубной пасты, раствориться, забыть об условностях. Говорить и говорить, потому что все последние годы ты не имел возможности выговориться. У тебя ее украли. И я начал свой рассказ.

Это была история боли и ненависти к тому, чем ты живешь. Офис, коллеги, аудит, тренинги, падение с бревна, воровство и безделье, охота на бомжей. Усталость, тоска, слезы, бессонница, семья, которой, в общем, нет, друзья, которых ты растерял и… безысходность. Ожидание каких-то катастрофических перемен…

Я тонул в ее глазах, перманентно ловил себя на мысли, что хочу накрыть ее ладонь своей, отдергивал руку. Отпивал виски, заказывал еще вина, прикуривал новую сигарету. Наконец распоясался окончательно и кончиками пальцев неосознанно дотронулся до ее руки. Она убрала руку только после того, как я попытался продвинуться дальше до запястья. В качестве пощечины я получил ее плотно сжатые губы, в качестве бонуса – рассказ о себе. Двадцать пять лет (вау, ты неплохо определяешь возраст женщин, это единственное, что ты все еще умеешь с ними делать), год работы в модном рекламном агентстве. Мейнстримные бренды, бестпрэктисы, фокус-группы, бенчмаркетинг, все сдвинуты на Стокгольмской школе экономики, нью-дженерейшн лук, поиск альтернативных ниш, промо через клабберов, тотальный брендинг, все двигают пыльными носами. И один сплошной креатив. Так много креатива, что ей казалось, столько и в природе не существует. Пока агентство не было куплено мультинациональным оператором. И тогда настал настоящий фанки-бизнес, просто как в той самой школе экономики. После месяца постоянных брейн-стормингов и выездов к клиентам в составе восьми человек, обсуждений абсолютно пустых, стандартизированных идей, беспросветного кретинизма отчетов, начальник клубка коллег открыл ее глаза на то, что она недостаточно team player, business like, и smart creative.

Я согласно кивнул, меня тоже тошнит от этой терминологии, урна на улице тому свидетель.

Работа по индивидуальным заказам, неплохой тандем с подругой, десяток отличных проектов, самым «креативным» из которых оказался разрыв с этой подругой, успевшей переспать с ее парнем. В общем, too funky…

Мы казались двумя щепками, случайно встретившимися на гребне мутного потока, замершими на секунду, чтобы единственный раз коснуться друг друга, прежде чем навсегда исчезнуть в канализационном стоке мегаполиса. Обычная история для мужчины и женщины, сидящих в полупустом баре города-героя Москвы в два часа ночи и приканчивающих бутылку вина (виски не пошло). Может, еще? Как половина шестого? Действительно. Кроме нас здесь и нет никого? А я и не думал, что в этом городе так бывает…

Утро! Дом, жена! Сказать, что ночевал у Загорецкого? Сильно выпили? Или… мысли угасли так же внезапно, как и забурлили. Мой телефон. Он ни разу не звонил, я даже вытащил его, чтобы убедиться, что он работает. Ни одной эсэмэски. Ноль. Пусто.

Мы поймали такси, и я довез ее в один из переулков, паутиной раскинувшихся за Центральным телеграфом. Всю дорогу мы смеялись как ненормальные, хватали друг друга за руки, а размытые огни Москвы проносились мимо, и по радио Розан Мерфи пела «Bring it back, sing it back, bring it back, sing it back to me», а я ловил себя на том, что нахожусь в каком-то непривычном, давно забытом состоянии.

– Знаешь, – сказала она, стоя на пороге своего подъезда, – если бы ты спросил меня, что я делаю тут, в баре, одна, в такое время, это был бы самый худший из всех возможных вопросов.

– Поэтому я его и не задал. – Пауза, во время которой я наконец заметил цвет ее глаз. Серо-зеленый. Как у Балтийского моря, очень давно, в детстве. – Я и так знал, что ты там делаешь.

– То же, что и ты.

– Я могу попросить у тебя телефон?

– Можешь! – Она заливисто расхохоталась.

– Прошу.

Я курил, глядя на часы Центрального телеграфа, и улыбался, уже зная, как называется испытанное в такси состояние. Я был абсолютно счастлив. Имелась небольшая проблема: бомж появился снова. Было бы хуже, если бы я нашел в себе силы спустить курок? Не знаю. Я был уверен лишь в том, что никогда больше не буду участвовать в этом скотстве. Я выйду из комнаты, если разговор зайдет об охоте. Я буду делать вид, будто этого никогда не происходило. Я забуду. Я никогда не смогу убить человека.

Половина седьмого утра Тверская только наполнялась потоками машин, некоторые, останавливаясь, выплевывали первых утренних клерков, покупавших в ларьках сигареты или свежую прессу или заходивших в здание телеграфа, чтобы положить деньги на мобильный. Этих людей еще не успела посыпать пеплом будней трудовая неделя. Они были свежевыбриты, пахли одеколоном и уверенностью в собственных силах. Даже в том, как они брались за массивную ручку входной двери, было что-то от олимпийцев. Корпоративных чемпионов, стремящихся обаять, а после поиметь весь мир. Уверенных в том, что если весь город еще не завидует им, то только потому, что просто не успел проснуться.