– Значит, сквозь время?
– спокойно сказал Эфлал. Старая школа: спокойствие после разноса, кипяточком - и под холодный душ. Его зеленые глазки прошли по толпе, отодвинув ее назад и стало возможно дышать. И я почувствовала, как легко подчиняюсь его воле, я не знала, куда он меня поведет, но знала, что я пойду.

И только Альды торчали особняком, красивые упрямые оборванцы, и я испугалась за них, потому что если Эфлал...

– А ты?
– спросил у них командир.

– Смотря куда, - ответил какой-то Альд.

– Куда-нибудь, - угрюмо сказал Эфлал.
– За кольцо.

– Годится!

А время уже сжималось вокруг, и мы опять поглядели друг на друга - я и я - и схватились за руки, потому что я скоро останусь одна, единственная я, которая есть на свете. Какой уже нет на свете, подумала я, и наши руки сжались еще тесней. Я скоро останусь одна, подумала я - она, и буду только я, одна в своей скорлупе...

И нас уже не было - обеих - и не было всех остальных, не было совсем ничего, только тяжесть и духота, но и тяжести уже не было; небытие, несуществование, но я где-то была и как-то существовала, и знала, что я есть, и я существую, но тьма вдруг разлетелась горячим огнем, и я, наконец, перестала существовать.

4. ЛАБИРИНТ

Открыла глаза - и белый безжалостный свет... Высадка на Гианте. Мы десантная группа, черные на белом, и надо смести все огнем, пока не смели нас...

Она засмеялась. Короткий безрадостный смех, ведь после Гианта был Ивхар и был Ордален. Я помню - значит я существую, а если я существую, это значит, надо идти.

И она поднялась и пошла, черная на белом, и нет ни земли, ни неба, только безжалостное сияние и блестящая твердь под ногами.

– Алек!
– закричала она.
– Альд!
– и слова угасли у самых губ, истаяли как дымок.

– Алек!
– кричала она.
– Альд!
– но ни ответа, ни эха, и что-то толкнуло в грудь изнутри - холодный, костлявенький кулачок. Страх? подумала она, неужели страх?
– и это было приятно, человеческое и живое: если страшно - значит, есть что терять.

И она пошла скорей, потому что страх все толкал изнутри, и ей не хотелось его терять. Облегчение новизны: все остальное было, и можно все угадать наперед, даже то, чего не было, и чего нельзя угадать.

Но и в этом тоже нет новизны: крик, гаснущий прямо у губ, и затихающий робкий страх.

Мой первый корабль, подумала вдруг она, старушка "Арит", тихоход планетарной охраны. И нежность: как я его любила!

Всего-навсего командир боевого расчета, лейтенантик с вылетом по зачету...

Нас бросили в печь отвлекающего маневра, мишень, разменная пешка в начале игры. А если бы я не стреляла? подумала вдруг она, но как я могла не стрелять, если была жива и генераторы были заряжены к залпу? Мы потеряли ход, и корабль горел, но огонь еще не дошел до боевого отсека, и цель сидела как раз на кружке наводки. Райдер - линкор класса ноль, ох, какая роскошная цель, он вспух далеким облачком света, и в нас всадили очередной залп.

– Как я могла уцелеть?
– спросила она себя.
– Мы были в скафандрах, но что такое скафандры, когда корабль превращается в свет? И все-таки я плыла среди звезд, и голос О'Брайена глухо метался в шлеме. Мой первый помощник, вечный сержант, проклятие всех командиров. В бою он держался, как надо, а теперь он меня поливал, полоскал в ядовитом настое ругательств, я даже не понимала, что он говорит, знала только: нельзя отвечать, и мне стало легче, когда он умолк. Оборвалось на полуслове, и я поняла: умер. Одна, как сейчас, подумала вдруг она, но тогда ведь не было страха, только тоска, потому что погиб мой корабль и умерли все, с кем я прослужила полгода, потому что я не могла не стрелять, хоть и знала, что убиваю нас всех, и знала, что это случиться еще не однажды: я буду любить корабли и людей, и буду стрелять и стрелять, убивая всех нас...

– Алек!
– кричала она.
– Альд!
– и слова угасали у самых губ, и только белое и пустое...

– Что я такое?
– спросила она себя.
– Неужели я только затем, чтобы драться и убивать?

– Я - женщина, - сказала она себе.
– Я - женщина!
– закричала она, и слова угасали у самых губ.
– Я - женщина, - прошептала она и прикоснулась к груди.

Грубо и жадно ее руки стиснули грудь, но мундир отвердел, защищая от боли, и безумная мысль: надо вырваться из мундира, сбросить его и стать тем, что я есть.

И безумный страх: мундир - это и есть я сама. Страшнее, чем потерять свой дом, больней, чем остаться без кожи. Мундир - это вся моя память и вся моя жизнь. Я не хочу быть собой, тем, что я есть - без мундира. Мягкая, беззащитная плоть и ничем не прикрытое сердце...

– Алек!
– кричала она.
– Альд! Я найду их, и мы прорвемся.

– Мы прорвемся, - сказала она себе, - и я отыщу того, кто это придумал. Бог или черт, - сказала она себе, - но он мне заплатит за то, что я существую.