– О-о! Вот вы где?
– сказала обрадованная Генриетта Сергеевна. И обратилась уже к Аркадию.
– Мы тебя искали, но ты так незаметно ушел... Вот и Костя хочет тебе сказать... Правда, Костя? Как это ужасно: убийство, мертвые!.. Вы куда-то шли? Сергей Владимирович!
– повернулась она ко мне. Надеюсь, мы вам не помешали?

– Отнюдь, Генриетта Сергеевна, наоборот. Мы вот проветриться решили. Мы на веранду...

– Мы с вами, можно?
– за всю свою небольшую семью спрасила Генриетта Сергеевна.

Конечно, можно. Я чувствовал, что кого-кого, но Генриетту Сергеевну сбить с пути, на который заставила её ступить воля и желание семейного блага, невозможно. Этакая бульдожья хватка. А кроме того, родственники. Кем она Аркадию приходится?.. Ну да, теткой.

В коридоре я открыл одну из дверей, и мы все вышли на небольшую, открытую, но утопленную внутрь дома веранду, сходящую тремя деревянными ступенями прямо на траву хорошо подстриженного газона. Дабы сохранить иллюзию уединения, с боков веранды тоже имелась полуискусственная граница; посаженные людьми, но вольно разросшиеся кусты ровными рядами уходили прямо к озеру метрах в ста пятидесяти, образуя зеленую границу аллеи.

Солнце, уже вечернее, низкое, мягко ударило, облизнув нас тяжелым, горячим, влажным языком, когда мы подошли к ступеням.

– Как здесь хорошо!
– сказала Генриетта Сергеевна.
– И как печально, что эту красоту больше никогда-никогда не увидит Николай.

Все мы помолчали вслед за ней. И она же первая нарушила молчание. Видно, жгло её ощущение неуверенности в исходе будущих событий. Вернее, близких ей частностей. У неё прямо-таки, вырвалось:

– Ты правда отдашь этот дом Елене Михайловне? На твоем месте, Аркадий, я бы сто раз подумала.

– Мама!
– с трудом сдерживая раздражение, тут же вмешался Константин.

– Что, Костя!
– немедленно повернулась к нему Генриетта Сергеевна.
– Я просто сказала то, что думаю, и если у тебя свое отношение к этому вопросу и к Елене Михайловне, это твое личное дело.

– Мама!
– уже с нескрываемой угрозой повторил Константин.
– Это не наше дело!

– Красивая женщина, красивое оформление... Елене Михайловне этот домик очень бы подошел, - задумчиво сказал я, подставляя лицо к солнцу.

– Но она же интриганка!
– не сдержалась Генриетта Михайловна, красные пятна на щеках которой выдавали её крайнее волнение.

И - что значит родная кровь!
– те же красные пятна выступили на ланитах сына.

– Мама!
– ещё раз с угрозой повторил Константин.

– Будет вам!
– лениво проговорил Сергей Николаевич, обращаясь к жене и сыну.
– Гера! Аркадий может непрвильно все понять.

– Он лучше всех вас разберется!
– в сердцах сказала Генриетта Сергеевна.
– Хоть он мне и племянник, но он, конечно, мне как второй сын. Да, Костя, второй сын. И я не позволю!..

– А день сегодня, действительно, хороший!.. Сейчас бы на реку... мечтательно проговорил я, все ещё с поднятым к солнцу лицом.
– В хороший день похоронили достойного человека.

Я опустил голову и посмотрел на Генриетту Сергеевну, Сергея Николаевича, Константина - сплоченная, хоть и разномастная семья - и добавил примирительно:

– Какая же она интригантка, если она отказывается от претензий на наследство! Как вдове ей многое может перепасть. Если по закону.

– Ах, Сергей Владимирович, Сергей Владимирович! Ничего вы, мужчины, не понимаете. Это же ловкий ход, расчитанный на чистую, неопытную душу, - ещё больше разволновалась Генриетта Сергеевна.
– Вы вот Аркадия спросите, спросите сейчас, что вот он думает на счет дома: отдавать, или нет? Я уверена, что он скажет, что дом не нужен и прочие юные глупости. Аркадий! Ну что, я не права?

– Нет, почему же?
– смущенно сказал Аркадий.
– Но у неё же больше ничего нет. И она привыкла. Да и отец дом для неё строил.

– Ну вот видите!
– всплеснула руками Генриетта Сергеевна.
– Что я говорила!

Она отвернулась. Она слепо смотрела перед собой. Красно-коричневый мотылек сел ей на плечо, повернулся, укорачивая тень от крыльев, взмахнул ими раз, другой - и застыл, как волшебная брошь, ожидавшая сигнала, чтобы развернуться, сверкнуть во всей красе.

– И не для неё Николай Олегович строил дом. Я брата хорошо знала, я все видела. Она была вначале совсем другая, потом бы он ни за что не стал заводить строительство. Недаром он ей ничего не оставил в завещании.

– Он и нам никому ничего не оставил, - зло вырвалось у Константина. Его римский профиль продолжал рдеть румянцем волнения.

– Это совсем другое дело, - сразу же не согласилась Генриетта Сергеевна.
– Мы и так с голоду не пропадаем. Он знал, что все, чем мы управляем, перейдет к нам.

– Мама!
– резко оборвал его сын.
– Ты что, забыла, что все теперь принадлежит Аркадию.

– Ах! Боже мой! Аркадий другое дело! Аркадий наш близкий родственник, он все поймет.

Я внимательно разглядывал их всех. Меня они не замечали. Кто я был для них? Так, один из помошников Князя, почти слуга с уголовно-милицейским прошлым. Я покачал головой, вытащил сигарету, предложил Аркадию (тот взял) и насмешливо сказал: