– Ну это мы ещё посмотрим, - сказал я.

Он отвернулся, встал и пошел в кухню, проверять, высох ли костюм. Почти высох. На кухне сильно пахло жаренным мясом, наверное, ароматы сквозняком выдуло из комнаты. Он стал одеваться. Одевшись, вернулся к пленному.

– Коньяк или водку?

– Ну давай уж коньяк, - согласился тот.

Я налил ему полный стакан. Подумал и плеснул себе половину стакана. Помог выпить мужику, к которому давно уже не испытывал ни ненависти, ни жалости... ничего. Выпил сам.

– Закусывать будешь?

– Да пошло оно всё!..

– Ладно, - сказал я.
– Так кому же пришла блестящая мысль так спрятать Аркадия? Неужто тоже пейджер? Ладно. Теперь твой пейджер будет у меня, теперь я буду получать приказы, очень интересно.

Я сунул пистолет в кобуру, взял первую попавшуюся сумку, вытряхнул из неё все вещи, положил туда пистолет-пулемет "Аграм-2000" с глушителем и несколько обойм. Потом осмотрелся ещё раз, подошел к связанному пленнику и несколько секунд смотрел на него глаза в глаза.

– Слушай, может не надо?
– спросил тот.
– Мы же оба из милиции. Знаем что и как.

– Не могу. Ты воин, ты поймешь. Мы хоть и бывшие милиционеры, как ты сказал, но на войне. Ты по одну сторону баррикад, я - по другому. Извини.

– Ну тогда желаю тебе сдохнуть тут вместе со всеми, сгнить, как!..

Я быстро выстрелил ему в грудь и лоб, тем сразу прервав проклятия. Да, на войне, как на войне, - пробормотал я и, повернувшись, вышел.

Во дворе уже начинал сереть воздух, туманным накатом сминая граненую ясность ночных деталей. На востоке светлело ещё больше, и там зарождалось, ещё не явная, но ожидаемая розоватость зари. Я обошел дом и нашел то, что искал: светлую "Ладу", ключи от которой позвякивали у него в кармане, взятые у умершего последним Рашида. На доме, прикрытый жестяным козырьком от непогоды и подсвеченным лампочкой с умирающим накалом вольфрановой нити, был жирно записан адрес: Староволжская улица, дом двадцать три. Я вынул из кармашка на поясе чей-то телефон (ставший моим по праву... по праву, в общем) и позвонил одному из своих ребят, сейчас дежурившему в офисе. Коротко проъяснил ситуацию, сказав куда ехать и зачем.

– Пошли человека три-четыре, пусть наведут порядок, трупы где-нибудь зароют. Здесь машина, "Газель". В кузове трое и один в доме. Чтобы следов не осталось. А ты там сразу выясни, кто прописан здесь, на Староволжской двадцать три, и кто проживал. Уяснил?

– Будет сделано, шеф. Ты там будешь?

– Нет, - сказал я.
– У меня тут ещё одно дело. Эти жмурики сказали, где они упрятали пацана, молодого Куницына, потом скажу, обхохочитесь. Поеду достану. Всё.

– Помощь не нужна?

– Нет, когда будешь нужна, свяжусь.

Я спрятал телефон, достал пачку сигарет. Посмотрел на свет "Мальборо". Закурил и пошел к машине. Предстояло возвращаться в порт, куда последние дни сходились все нити интересов совершенно разных людей, и где сейчас, весьма оригинально спрятанный, находился Аркадий Куницын.

ГЛАВА 14

МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ

Было темно - час поздний, - и все в порту заполнено необычайно ясным тонким звуком. Доносились голоса, знакомый лязг механизмов, даже плеск воды - все как-то странно обширно, многоголосо, словно бы я находился в фокусе, куда стекались звуки с огромного пространства, наполненного, кроме того, далекими, но тоже хорошо различаемыми шумами проезжающих автомобилей и, одновременно, моторных лодок, а над всем дрожало, струилось, как наваждение, хрустальное журчание.

Впрочем, было не до красот. Я посмотрел в небо и только через пару секунд понял, что мрачная ажурная паутина, пересекающая Млечный Путь длинными переплетавшимися струнами - это стрела башенного крана, на конце которой и висела, слегка пошатываясь от дуновения ночного ветерка железная люлька, в которой, связанный по рукам и ногам, и находился наш наследник. На мгновение представив, что чувствует пацан, вися между небом и землей в железной ванне, представив увеличенную воображением бездну под ним, я содрогнулся.

Только что подъехал в нужный угол порта и вычислив уснувший кран с грузом, поднятым почти к стреле, я, на секунду отвлекся с посторонними мыслями. Но сейчас, встряхнувшись, ни секунды не медля, полез по лестнице крана в кабину управления. Здесь мой энтузиазм несколько поутих, ибо те несколько ручек, что торчали из пульта, оказались незнакомыми. Сумел, правда, оживить механизм, но потом кран неожиданно так дернулся, что я живо представил, как вследствие моих лихих маневров, бедный парень полетит вниз, расплескается об асфальт и рельсы, по которым двигается эта башенная махина, что экспериментировать больше не стал. Тут за креслом водителя крана, обтянутого засаленным черным дерматином, нашел бухту веревки, достаточно толстой, чтобы выдержать мой вес. И я, вновь спрятав телефон, по которому хотел уже вызывать помощь, - просить ребят найти где-нибудь побыстрее крановщика, - прихватив всю бухту, стал быстро выбираться наружу.

Наверное, все, что случилось за эти сутки так подействовало на меня, что я невольно вновь ощутил себя в том, уже далеком времени, на войне, когда нескончаемое чувство опасности, перманентные стресы, опьянение смертью - требовали постоянной, все возрастающей подпитки, когда именно такая жизнь - страшная, подлая, ненавистная - казалась единственно возможной, а все остальное - сон разума и сознания, неизбежное подение, тлен. Наверное... ах! разве поймешь! Тем не менее, вновь откинув прочь это спокойствие, мирным жирком облитые годы, сам себе казался такими же быстрым и непобедимым, как прежде. Желание сделать что-нибудь самому заставило решиться лезть к железному корыту, где связанный, как поросенок или агнец на заклание лежал Аркадий Куницын.