Шрифт:
На другой день я, бесхарактерный и нетерпеливый, вместо того чтобы идти своей дорогой в кодры, где находилась моя школа, завернул в Проданешты. Первым делом потребовал отчета у Вики:
– Значит, так... Получаешь письма?
– Тебе сердиться нечего...
– Да... Старо, как мир. Вы всегда на стороне сильных. Победителю лавры.
– Ты лучше спроси деда Петраке, кто мы?..
– Это меня не интересует.
Она так швырнула пачку писем, что они разлетелись по комнате. Хорошо еще, хозяева и родители Вики отправились на рынок в Капрешты. Не то опозорился бы навеки перед ними.
– Я не хотел читать писем.
– Разве можно запретить, если кто-то желает писать?!
– А беречь письма обязательно?
– Ты сначала прочти. Или тебя не интересует, что сейчас происходит в Кукоаре?
– Завтра сам буду в Кукоаре. Надо начинать ремонт школы.
– Так сразу и начнешь! В нашей школе теперь военный госпиталь. Возьми, прочитай.
"Сады ваши в нынешнем году уродили, как никогда, - писал штабной писарь.
– Под вашей шелковицей кипит котел сатаны... Днем и ночью течет самогон - шелковичная водка, что слаще и крепче, чем сливовая цуйка. Перезревшие ягоды шелковицы опали и лежат на земле, хоть сгребай лопатой.
В вашей школе военный госпиталь. Из старожилов - ни души. Я все молюсь небу и земле, чтобы выбраться отсюда подобру-поздорову. Лишь с той потерей, которая выпала мне..."
– Какая у него потеря? Ты, что ли?
– С чего бы? Вы - петухи, так и нас считаете курами.
Вика усмехнулась вполне доброжелательно и протянула поднятый с пола треугольник.
– Посмотри, что тут сказано.
"С Мыньоая до Сесен фронт держат немцы. От Сесен до монастыря в Курках - румыны. И меня как раз вызвали в переводчики: ночью в Сесенах к нам перебежал взвод солдат и несколько офицеров. Они не знали ни слова по-русски. Забавная штука: к нам они пришли в подштанниках и рубахах. И когда наш генерал спросил, почему они в таком виде, сказали, что не хотят иметь осложнений с казной. За хищение военного имущества карают строго. Так пусть униформа останется маршалу Антонеску.
Конечно, все наши хохотали. Но в конце концов посочувствовали румынам. Большая часть из них неграмотные крестьяне. Да и офицеры недалеко ушли от солдат: сельские учителя, от сохи, но чуточку образованные".
В конце письма я нашел ответ на вопрос, мучивший меня. "Первый допрос им устроили в Баху. Там их одели в нашу одежду и отправили в штаб дивизии. Но нас заметили. Заметили румыны из траншей, выкопанных в помещичьем винограднике. И пришлось уткнуться носом в землю, приникнуть к ней всем телом. Меня обстрел застал посреди проселка, я не мог хорошо укрыться. Пуля попала в носок сапога и, словно бритвой, отчикала мизинец правой ноги... Отделаться бы только этим до самого Берлина!"
– Знаешь, некрасиво читать чужие письма!
– сказала Вика и вырвала листок из моих рук.
– Постой, дай дочитать.
– Много будешь знать, скоро состаришься.
– Тогда прочти сама...
– Лучше передай ему привет от меня.
– Может, записку?
– Я парням не пишу...
– А мне?
– Тебе - другое дело... Но тебе мне нечего писать... Раньше и ты посылал мне стихи, но с некоторых пор... рифму потерял...
– Из-за тех стихов я сколько воскресений подряд пас коней вместо Никэ... Слушай, ты не могла бы мне отдать эту тетрадку?
– Не видать тебе ее как своих ушей.
– Ты же прочитала... На что она тебе?
– Хочешь другим послать те же стишки?
– Нет. Просто хочу, чтобы остались на память.
– Обойдешься... Нужны будут стихи, напишешь новые. Я забыла тетрадку в Кукоаре.
– Ври больше!
Расстались мы примиренные - до будущей стычки. Вика проводила меня до околицы. Жаловалась, что скучно, что нет подруг из родного села. Перед расставанием спросила:
– Знаешь что, Тоадер? Хочешь, будем друзьями?
– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! До сих пор не дружили?
– Дружили. А теперь давай будем как родные...
– Валяй дальше...
– Скажи, но только правду... Может так быть, солдат не погиб, а по ошибке зачислен в погибшие?
– Кого ты имеешь в виду?
– Дорофтеиху... Ходит и плачет. Получила похоронку на Михаила. А ко мне все еще приходят письма от него.
– И ты отвечаешь?
– Да.
– Письма не возвращаются?
– Нет, что ты!
– Тогда не знаю... Фронт есть фронт.
– Сердишься?
– С чего бы?
– Что я ему пишу?
– Дело хозяйское...
5
Если хочешь, чтобы дорога не казалась слишком длинной, не думай о ней и не считай километры. Может, потому степные путники и поют так отрешенно и самозабвенно. Увидят в пути бурьян - и его вставят в свою нескончаемую, словно степь, песню. Увидят птицу - и о ней запоют. Человек среди людей всегда сдерживает себя. Одинокий путник раскован, свободен.
О чем мне думалось по дороге из Ордашей в Теленешты, даже под пыткой не мог бы вспомнить. В памяти запечатлелось одно: при встрече с любым военным я ощупывал нагрудный карман - не потребуется ли пропуск?