– Во всяком случае, чувство юмора у них было, - сказал Митря. Но настроение у него не улучшилось. Мне казалось, что он страдает. Я предложил:

– Пошли домой, ты что-то не в себе...

– Ничего, пройдет.

Отец говорил, как на опушке леса во Флорине немцы во время косьбы убили солдата Алексея Машкова. Он рухнул рядом с косой. Кровь, хлынувшая из носа и рта, пролилась на золотую ниву.

Теперь Митря стоял у изголовья его могилы. Таинственно шелестел осенний лес. Ветер раскачивал три заблудившихся колоса у могилы солдата.

Чертовски грустная история. Кажется, зимой легче умирать. Но летом! Пшеница пахнет свежим хлебом... Птицы поют.

– Война на исходе.

– Верно, война кончается...

Мы свернули к немецким окопам. Митря хотел непременно посмотреть, где погиб наш односельчанин Тоадер, сын Василе Апостола. Отец подробно описал место:

"Не забыть! Март, 1944 год. Сегодня освободили село. Вечером гр-н Апостол Тоадер пошел показать дорогу войскам. Их неожиданно атаковали немцы, спрятавшиеся под мостом. Советские солдаты крикнули: "Ложись!" Владимир Богдан, человек пожилой, знавший русский язык, рухнул наземь и уцелел. Уцелели и остальные солдаты... Да будет тебе земля пухом, Тоадер. Погиб возле ив, у трех мостов, ведущих в Хожинешты..."

– Помнишь, как гудели эти мосты?

– Конечно!

– Мы шли нанимать музыкантов...

– Тоадер любил ходить с нами...

– Однажды ему выпало их кормить.

– Мать его рассердилась, не приготовила обеда.

– А они набросились, сожрали зеленые бобы, росшие на огороде.

Мы разошлись, договорившись встретиться вечером в клубе.

После долгого хождения по полям я проголодался. Дома нашел медовое печенье. Накинулся на него, но в печенье наползли муравьи. Я все старался выдуть их...

Вероятно, я даже не успел откусить ни кусочка. В комнату вбежал Никэ, запыхавшийся, бледный.

– Бадица! Митря застрелился.

Я не помню, как выбежал во двор...

Свернувшись калачиком, Митря лежал у дверей погреба, возле клуба. Парни и девушки тесно толпились вокруг. Все что-то кричали наперебой. Я ничего не понимал.

Голося, брела к сыну поддерживаемая за локти тетушка Ирина. Георге Негарэ остановил телегу на дороге. Но дед Петраке всех опередил. Кинулся, подобно коршуну, поднял Митрю на руки. Потом медленно пошел к больнице. Следом за Петраке вел под уздцы своих коней Негарэ. А за подводой, ломая руки, тащилась тетушка Ирина. Слышался только сдавленный стон Митри. Время от времени тихий девичий голос упрашивал:

– Успокойся, мама. Замолчи.

Вечером прибыл из Теленешт Гончарук.

– Как было дело?
– официально осведомился он.

Нина Андреевна, вызванная первой на допрос, заплакала, и Гончарук слегка изменил властно-строгий тон.

– Что вы имеете сообщить? Выкладывайте обстоятельства дела...

– Ну как было...
– снова зарыдала Нина Андреевна.

– Кто видел происшествие?

– Я!
– подскочил Никэ.

– Рассказывай.

– Митря откуда-то пришел... Как появился во дворе клуба, Нина Андреевна сказала: "Дай и мне разок выстрелить из автомата". Тогда Митря: "Пожалуйста! С удовольствием". И протянул ей автомат. Показал, как держать, как прицеливаться. Но пуля не хотела войти... Попался ржавый патрон - ни вперед, ни назад. Разозлился Митря... Как пнет ногой крючок... Что называется затвор... Что-то щелкнуло. Выстрел... Митря схватился за живот. Вот... Доверил оружие в женские руки!

Поздним вечером Гончарук прикурил от керосиновой лампы и взглянул на меня почти испуганно.

– Он не говорил, что фронт ему надоел?..

– Нет, не говорил.

– М-да-а!.. Загадочка!..

МОСТ ОДИННАДЦАТЫЙ

После первого месяца занятий я убедился, что Прокопий Иванович любит свою работу, своих первоклашек и дети отвечают ему взаимностью. Он устраивал с ними экскурсии в поле, где они ловили мотыльков, стрекоз. Был с ребятами прост. Подвернет какой-нибудь малыш ногу, Прокопий Иванович берет его на руки, веселит шуткой-прибауткой - тот невольно засмеется сквозь слезы.

Особенно умел Прокопий Иванович ладить с родителями. Садился на завалинку, пил с хозяином кислое, неотстоявшееся винцо. Толковал о том о сем: у крестьянина всегда найдется про запас тема для задушевной беседы. Все думы свои он поверяет земле в поле и приятелю за стаканом вина, где-нибудь на завалинке.

По правде говоря, мне даже стало казаться, что дружба Прокопия Ивановича с моими односельчанами зашла слишком далеко. С некоторых пор его ученики - сегодня один, завтра другой - стали приносить ему в школу то кувшин вина, то кувшин молока, то несколько горячих плачинт, только что вынутых из печи.

– Прокопий Иванович!

– Ну... а что мне делать?

– Над вами же смеяться станут!
– вспыхивала Нина Андреевна.

– Подумаешь, барыня.

– Вы превратили школу в корчму.

Только математик не встревал в дискуссии. Сидел в углу стола и отчерчивал поля в тетрадях. Когда Нина Андреевна, хлопнув дверью, выскакивала из учительской, математик начинал хохотать, вставал и неторопливо приближался к плачинтам Прокопия Ивановича и кувшину вина.

– Барской гордостью сыт не будешь!
– огрызался Прокопий Иванович. Он высматривал учительницу во все окна. Слегка остыв, тоже принимался за гостинцы. А как же жить? Выкобениваться перед сельчанами?