Евлампий, предвидевший, что я стану большим человеком, вместе со своими оркестрантами лез из кожи вон. И после каждого танца не забывал затянуться.

– Во сколько обошлось?
– шепотом спросила Вика.

– Тысячи три... не больше.

– Дорого... Не надо было...

На заре танцоры устали. Сонливость, как горький лук, пощипывала глаза. Народу поубавилось. Мы, местные учителя, разрывались на части. Уезжали друзья, коллеги, знакомые. Их следовало проводить. Над школой всходило утро. Сквозь открытое окно учительской слышалось, как бродит вино в бочке Михаила Пинтяка. Ветром доносило кисловато-хмельной запах.

– Товарищ директор, попробуем?

– В буфете кончилось?

– Выпили... Если бы...

Филуцэ, припадая на одну ногу - "сажая чеснок", по выражению деда, подошел к окну, выпрыгнул. Через минуту мы уже видели, как он перемахивает через забор к Михаилу. Туманная дымка предзимнего рассвета размыла очертания его лица с профилем хищной птицы. Но что он делает, видно было хорошо. Заглянул в летнюю кухню соседа и вот уже приближается к бочке. В руках держит два кувшина. Несколько минут его не видно. Вдруг он неожиданно вырастает с кувшинами у подоконника.

– Отменное вино у этого Пинтяка.

– Распробовал?
– удивился Прокопий Иванович.

– Кто же покупает, не пробуя?

– Это верно.

Клубится поздняя осень. На рассвете выпадает иней. Холодно. Школьный двор плавает в клубах молочно-белого тумана.

– Хороший был вечер... Давайте, товарищи, выпьем по стакану!
– сказал Филуцэ. Подкрутил фитиль лампы.
– Если сами о себе не позаботимся, кто же это сделает?

– Будем здоровы, и пусть в лихое время нам будет не хуже, чем сегодня!
– сказал Прокопий Иванович.

Стаканы сошлись в круге, потом придвинулись ко мне.

– За короля бала!
– провозгласил Филуцэ.

– И за королеву!..
– прибавил Прокопий Иванович.

– И за девушку с мельницы!
– сказал я.

– Которая не жалеет дегтя...
– Филуцэ локтем подтолкнул Прокопия Ивановича.

– Что же, подведем итог... Хотя я с ног валюсь от усталости, потянулся математик. Он был высок, худощав, быстро уставал.

Филуцэ разложил на столе пачки денег. Больше всего было красных тридцатирублевок. Тридцатка - стоимость литра вина.

– Доброго вам подсчета! Меня примете в долю?

Мы оцепенели. На подоконнике учительской, подтянувшись на руках, появился Гица Могылдя.

– Спасибо за приглашение... Как видите, я сдержал слово... пришел!..
– Он легко спрыгнул на пол, держа автомат наизготове.

– Вы дурно шутите, почтенный.

– С кем имею честь?

– С нашим математиком!
– подскочил Прокопий Иванович.

– Математики спят в такую пору.

– Издеваться можете над своими знакомыми.

– Хорошая у тебя школа, Фрунзэ.

– Хорошая...

– Высокая!

– Ничего...

– Отец твой здесь председателем?

– Здесь.

– Передай, что ненароком и его могу осенить крестным знамением.

Он шагнул к столу с деньгами и стал рассовывать купюры по карманам.

3

Война просеивает людей, как дедово решето - пшеницу.

Трусы, уклоняющиеся от фронта, ударились в бега. Чахли в своих укрытиях - даже барсучий жир не помогал. Высыхали, желтели, словно выжатые, высосанные влажной холодной землей. Поскольку исход войны уже был предрешен, за ними не очень гонялись. Но зато с особым старанием вылавливали военных преступников, бывших убийц, как у нас называют предателей. Кто бы мог подумать, что одним из них станет сын чулукского мельника Гица Могылдя, чернявый, как навозный жук, невзрачный парнишка. В 1941 году Гица убивал комсомольцев дубинкой. В Чулуке работы для оккупантов не осталось: Гица добровольно, сам перебил всех советских активистов.

Теперь он скрывался, грабил кооперативы. Временами уводил телка, разделывал его в лесу и жарил на углях. Гица же прихватил и наши деньги, вырученные за бал.

Стояли прозрачно-светлые дни с пушистой изморозью по утрам и паутиной, повисающей на виноградных опорах днем. Вскоре они сменились туманно-серой погодой: сеялся мелкий промозглый дождь. Дороги, утрамбованные телегами и машинами, раскисали и с каждым днем становились все непроходимей.

– Расплел черт гриву! Теперь только заморозок и может взять его за горло!

День-деньской дед ходил сердитый. Укладывал на завалинку хворост. Схватив какую-нибудь чурку, всю в грязи, швырял ее и чертыхался. Потом шел за рукавицами и колуном. Рубил дрова, укладывал под стрехой, за домом.

Ночи опускались кромешные, сырые. Хорошо в такую пору укрыться дома, расположиться у печки и слушать, как потрескивает огонь, рассказывая древнюю сказку. И рад бы в рай, да грехи не пускают! В самую ненастную пору нам приходилось охотиться за всякой нечистью.

Надсадно покашливая во тьме, мы собрались в длинном кирпичном клубе Теленешт.