– Конечно, конечно!
– поспешил согласиться Григорий.

Алексей обещание молчать подтвердил по-своему:

оттопырил большой палец и полоснул им по горлу, как ножом.

– Я просто не могу передать, - сказал Григорий, - до чего я рад снова видеть вас. Вы, как добрый дух, появляетесь именно в тот момент, когда положение становится невыносимым и безвыходным...

– Вы о шулере? Стоит ли о такой безделице?

– Не скажите, господин граф!
– возразил Алексей.
– Кабы не вы, я б этой немчуре все просвистал. А теперь при своих, да еще шулеровы добавились! захохотал он.
– Небось не пришел свои деньги требовать, перец чертов!

– Дай срок, - сказал Григорий, - еще будут требовать, жаловаться полицеймейстеру, писать на высочайшее имя... Наползет этой шушвали поболе, и осмелеют. Еще будут тон задавать.

– Шулера-то?

– Я не про шулеров, про немцев. Голштинцев там и всяких прочих. Только Елисавет Петровна поразгоняла их...

– Немцев и при ней хватало.

– Не в том суть - не они верховодили! А наследник не успел тетку схоронить, уже всех из ссылки воротил, кого она сослала. Даже Бирона... А из Голштинии - прямо наперегонки скачут. Скоро от них продыху не будет.

– Вы не любите немцев, Грегуар?
– спросил СенЖермен.

– Не то что не люблю, хоть и любить их вроде не за что... Я просто не хочу, чтобы меня тянули на немецкий копыл. И никто не хочет. Вот приказано всей гвардии враз переодеться на прусский лад. Ну и серчает народ, обижается..

– Как же не обижаться?
– подхватил Алексей.
– Мундир кургузый, над задом кончается, будто сорочка у грудника, чтобы не уделался. И все в обтяжку - тут режет, там жмет. В таких мундирах танцы-баланцы на плацу выделывать, а не воевать. Летом он тебя душит, зимой выморозит. И портки то белые, то желтые...

Прямо не солдаты, а яичница... Глядеть тошно!

– Опять начал горланить, глотка луженая?
– сурово сказала Домна, открывая дверь в ярко освещенную столовую.
– Идите к столу, полунощники... А ты, батюшка, может, руки хочешь ополоснуть?
– обратилась она к графу - С удовольствием, Домна Игнатьевна!

– Тогда пойдем, я там все припасла...

– Слышь, Алешка, - сказал Григорий, - ты бы придержался малость. Что ни слово, то зад или еще чего помянешь..

– А что?

– Да ведь не в полку с солдатами - с графом говоришь!

– Так а что - граф? Он ведь тоже не носом на стул садится, а этим самым местом. И все такие слова знает...

– Знает не знает, а придержись. Или иди спать, если без них не можешь. Тут разговор может всю жизнь решить, а ты с ерундой...

– Ладно, братушка, постараюсь.

В камине пылали короткие поленья, по столовой шел легкий горьковатый дух горящей березы. Сен-Жермен вытирал руки полотенцем, внимательно слушая Домну Игнатьевну, рассматривал накрытый стол, и по лицу его было видно; что все происходящее доставляет ему огромное удовольствие.

– Уж не обессудь, батюшка, - говорила Домна, - убоинки нету. Великий пост - какая может быть убоина?

Грех!

– Совершенно справедливо, Домна Игнатьевна!
– подхватил Сен-Жермен. Однако вы, я вижу, такая искусница, что и на постном столе человека чревоугодником сделаете. Вот, к примеру, что это за рыба такая аппетитная?

– Сижок... Сижок с грибами запеченный, - полыценно улыбнулась Домна. Наши чудские сиги очень даже знаменитые против других. Это вот стерлядка заливная.

А там вон - снетки сушеные. То уже для баловства - заместо семечек. Некоторые пиво заедают. Да ведь ты, я чай, не станешь лакать эти помои?

– Помилуйте - я ведь не немец!

– Да что вы, сговорились позорить меня?
– в сердцах сказал подошедший Григорий.
– Мамушка! Ну разве у графа спрашивают - будет он "лакать" или нет?! Может, еще спросишь, будет ли он "лопать"?

Старуха поджала губы, искоса поглядела на СенЖермена.

– От слова он не облинял, кусок не отвалился: потому - человеческое обхождение понимает... И ты от меня сраму еще не терпел, а мне от тебя доводилось!

Разгневанная Домна пристукнула клюкой и повернулась уходить. Граф вежливо, но решительно заступил ей дорогу.

– Нет, нет, Домна Игнатьевна, не уходите так! Вы мудрая женщина и все правильно рассудили. Важен не титул, а человеческое отношение. Ваше ко мне я очень оценил и прошу вас ни в чем не менять его. А вам, Грегуар, придется просить прощения у Домны Игнатьевны.

– Да уж вижу, - сказал Григорий.
– Ладно, мамушка, не серчай. Снова невпопад сказал...

Не удостоив его. взглядом, Домна вышла.