— Ответь мне, Томас, — мягко обратился к нему доминиканец, — только ответь, и боль сразу прекратится. Ну пожалуйста, Томас. Или ты думаешь, что я получаю удовольствие от всего этого? Во имя Господа, я ненавижу пытки, поэтому, пожалуйста, ответь.

И Томас ответил.

Он объяснил, что Ахалиин был отцом тиршафа, а тот — отцом Неемии.

— А Неемия, — не отставал де Тайллебур, — кем был он?

— Хранителем чаши, виночерпием у царя, — прорыдал Томас.

— Почему люди лгут Богу? — вопросил инквизитор. Он положил обратно на стол тиски для пальцев, а три железных прута снова вернулись в огонь. — Почему? — спросил он снова. — Правда ведь все равно выходит наружу. С Божьей помощью. Итак, Томас, выяснилось, что ты все же знал больше, чем утверждал, и потому нам придется вскрыть также остальные твои обманы, но сперва мы поговорим об Ахалиине. Ты думаешь, что, цитируя книгу Ездры, твой отец намекал на то, что он сам обладает Граалем?

— Да, — сказал Томас, — да, да, да.

Он вжался в стену, его сломанные руки были скованы за спиной, а все тело превратилось в одну сплошную боль, но, возможно, боль прекратится, если он признается во всем.

— Однако брат Гермейн утверждает, что запись об Ахалиине в книге твоего отца сделана на древнееврейском. Ты знаешь древнееврейский, Томас?

— Нет.

— Так кто же перевел тебе этот отрывок?

— Брат Гермейн.

— И он же рассказал тебе, кто такой Ахалиин? — спросил де Тайллебур.

— Нет, — простонал Томас. Не было смысла лгать, ибо доминиканец наверняка все проверит, но ответ вел к новому вопросу, а тот, в свою очередь, мог вскрыть новые обманы. Юноша солгал. Томас понимал это, но отпираться было уже слишком поздно.

— Так кто же рассказал это тебе? — спросил де Тайллебур.

— Доктор, — тихо промолвил Томас.

— Доктор, — повторил инквизитор. — Ты опять обманываешь меня? Хочешь, чтобы я снова применил огонь? Какой доктор? Доктор теологии? Врач? И если ты попросил этого таинственного доктора разъяснить тебе смысл отрывка, неужели он не полюбопытствовал, зачем тебе это понадобилось?

Когда же Томас назвал имя Мордехая и признал, что тот листал книгу, де Тайллебур впервые за долгие часы допроса потерял самообладание и пришел в ярость.

— Ты показывал эту книгу еврею? — недоверчиво прошипел доминиканец. — Еврею? Во имя Господа и всех драгоценных святых, о чем ты думал? Еврею! Выходцу из проклятого народа, который обрек на смерть нашего дорогого Спасителя! Глупец! Если евреи найдут Грааль, то они призовут Антихриста! Ты должен пострадать за это предательство! Я тебя накажу!

Он пересек комнату, выхватил из огня прут и вернулся к Томасу, съежившемуся у стены.

— Показать книгу еврею! — кричал де Тайллебур, проводя раскаленным кончиком прута по ноге Томаса. — Гнусная тварь! — ревел инквизитор, перекрывая вопли несчастного. — Ты предал Бога, предал Христа, предал церковь! Ты ничем не лучше Иуды Искариота!

Пытка продолжалась. Шли часы. Все вокруг казалось Томасу одной сплошной болью. Вчера он солгал, и теперь все предыдущие его ответы сверялись с полученными под пыткой, столь жестокой, какую только можно было выдержать, не теряя сознания.

— Так где Грааль? — требовательно вопросил де Тайллебур.

— Я не знаю, — сказал Томас, а потом закричал: — Я не знаю!

Он увидел, как раскаленное железо приближается к его коже, и в ужасе вскрикнул.

Но никакие крики не помогали: пытка продолжалась беспрерывно. И Томас говорил: он рассказывал все, что знал, и у него даже возникло искушение сделать так, как предложил ему Ги Вексий: попросить де Тайллебура позволить ему принести клятву в верности своему кузену. Но тут, в самый разгар этого раскаленного кошмара, он вдруг вспомнил об Элеоноре и промолчал.

На четвертый день, когда даже легкого движения руки де Тайллебура было достаточно, чтобы заставить Хуктона скулить и просить о пощаде, в комнату вошел облаченный в желто-черное осиное одеяние сеньор де Ронселет. Это был высокий мужчина с короткими, жесткими черными волосами и перебитым носом, а глумливая усмешка, появившаяся на его лице при виде обожженного, истерзанного пленника, обнаружила отсутствие двух передних зубов.

— Ты так и не принес наверх дыбу, святой отец, — произнес он разочарованно.

— В этом не было необходимости, — ответил де Тайллебур.

Ронселет ткнул Томаса затянутой в кольчужную сетку ногой.

— Так значит, этот сукин сын английский лучник?

— Именно.

— Тогда отруби ему пальцы, которыми натягивают лук, — свирепо предложил Ронселет.

— Я не могу проливать кровь, — ответил инквизитор.

— Бог свидетель, зато я могу, — вскричал хозяин замка, хватаясь за кинжал у пояса.

— Нет! — отрезал де Тайллебур. — Он в руках Господа, и ты не смеешь коснуться его. Ты не прольешь его крови здесь!