— Согласен, — кивнул головой Галактионов. — Итак, в нашем распоряжении еще один, вернее, только один день.

Раздался легкий стук в дверь. Галактионов, подойдя, отк рыл ее и увидел Макса. Вернувшись, он сообщил Мартинсону и Шельбе:

— Профессор Доминак прошел в свой кабинет.

Доминак несколько дней не появлялся в институте и, каза лось, забыл, что является его директором.

— Мы должны пойти к нему, — Мартинсон поднялся с кресла. — Но, разумеется, не для того, чтобы говорить о Брауне.

— Не поставить ли перед ним вопрос прямо, — сказал разгорячившийся Шельба, — с нами он или против нас?

— Не будем торопиться, — возразил Галактионов. — Раздоры сейчас ни к чему, они только помешают нам. — Он чувствовал, что не для философских разговоров соизволил явиться в институт Себастьян Доминак.

— Идемте, идемте, — горячился Шельба. — Если потребуется, я скажу ему прямо…

Втроем они вошли в просторный кабинет директора. Окна бы ли плотно закрыты шторами, в сумраке желтела лысина Доминака, склонившегося над письменным столом.

— Мы к вам, господин директор, — сказал Шельба, выступив вперед.

— Садитесь, пожалуйста. — Но так как при этих словах Доминак сам встал, то никто не сел. — Я сам хотел вас пригласить. Есть очень важное сообщение. — Доминак, как всегда, смотрел не в лица, а на ноги тех, с кем разговаривал. — Правительство приняло решение, признало нежелательным размещение института в нашей стране. Причины известны. Правительство санкционировало предание суду профессора Галактионова. За что — вам тоже…

— Вы считаете это правильным? — перебил его Шельба.

Доминак не ответил. Он вдруг сел и обхватил свою большую гладкую голову руками.

— Господа, я узнал страшную новость. Профессор Галактионов, вам лучше бы выйти… Впрочем, все равно… Я только прошу вас, господа, не говорить пока никому, Дело в том… Дело в том… Мы накануне войны, и, возможно, завтра наши народы, профессор Галактионов, будут врагами; следовательно, и мы с вами.

Для самого Доминака эта новость, видимо, была потрясаю щей. Разговоры о войне шли давно, к ним привыкли, как к любой трескотне газет. Неожиданным явился угрожающий поворот от разговоров к делу, поставивший всех в Атлансдаме, в том числе и Доминака, перед лицом опасности. Доминак, казалось, еще больше постарел, сразу же обессилел.

Галактионов как можно спокойнее сказал:

— Мы с вами, профессор, давно противники, противники в науке. Но не враги, чтобы браться за оружие.

— Мой долг, мои чувства патриота, — склонив голову, тихо проговорил Доминак, — повелевают мне быть вместе с народом.

— А ваш народ хочет войны? — шагнул к столу Мартинсон. — Я знаю: мой народ не хочет и не будет воевать. Мы трое, — он указал на Шельбу и Галактионова, — остаемся друзьями, будем работать во имя жизни. Вам не удастся судить Галактионова. Скоро мир услышит имена преступников.

Мартинсон, насупив седые брови, повернулся и пошел к двери. Шельба поклонился Доминаку, проговорил с язвительностью:

— Передайте вашему правительству и всем ученым благодарность за гостеприимство.

Галактионов не обмолвился ни словом. Он думал об одном: «Нельзя терять ни минуты. Этот день решает все…»

Закрывая дверь, они услышали возглас Доминака, прозвучавший слабо и растерянно:

— Господа, подождите, я не хотел…

Но они, не задерживаясь, прошли в лабораторию.

Эрика Зильтон доложила, что Браун хочет видеть профессора Галактионова и говорить с ним. Но когда Даниил Романович вошел в палату, Браун уже спал — напряжение, потребовавшееся для разговора с Эрикой, сильно утомило его.

— Дорогой друг, — обратился Галактионов к Шельбе. — Приступайте к делу. Сейчас вся надежда на ваш препарат.

— Если это не поможет, — задумчиво проговорил Шельба, — то я откажусь от звания профессора и попрошусь к вам в ассистенты.

— Идите, профессор. Он должен жить.

Через час Браун проснулся. Взгляд его был осмысленным, почти ясным. Галактионов не разрешал ему говорить, он сам задавал вопросы и просил отвечать на них коротко.

— Капитан Браун, вы слышите меня?

— Да.

— Вы помните, что с вами произошло?

— Я вспомнил…

— Вам рассказывала Эрика Зильтон о себе?

— Да.

— И о Гуго?

— Да.

— Вы знаете, за что вас убили?

— Я понял все.

— Меня обвиняют в убийстве, моей Родине угрожают войной. Нужно сказать правду.