– Отец, позволь мне пойти туда! – взмолился я.

Собор манил меня неодолимо, словно я знал о нем что-то чрезвычайно важное. Мне не терпелось войти под его высокие своды и понять, что именно я знаю.

– Нет, сын мой, сейчас мы вместе отправимся в замок, – возразил отец.

Да, нас ожидал наш дом – огромный замок, видневшийся в горах над заливом.

Сейчас вода в заливе была скована льдом. Но когда придет весна, сказал отец, водный путь откроется и купцы будут прибывать в город один за другим, так же как и рыбаки, что ловят лосося у здешних берегов. Весной наступает время расцвета торговли, и тогда базарные ряды едва вмещают всех желающих продать или купить полотно, шерсть, меха, рыбу…

Замок Доннелейт представлял собой скопление круглых неуклюжих башен и, подобно той тяжеловесной каменной громаде, где я появился на свет, отнюдь не отличался ни красотой, ни благородством линий. Оказавшись внутри, я убедился, что по роскоши убранства замок этот значительно уступает королевскому. Тем не менее в нем царили радостное оживление и суета.

Просторный зал, в котором мы оказались, напоминал горную пещеру – столь грубой и незамысловатой была его отделка. Однако все здесь было готово для пышного пиршества, и, уверяю вас, даже феи домашнего очага не могли бы создать столь уютную и располагающую обстановку.

Пол был устлан толстым зеленым ковром из ветвей шотландской сосны, сплошь покрывавшим каменные плиты. Чудесные гирлянды из сосновых веток, свежие, благоуханные, украшали лестницу, арки и стену над огромным камином. Помимо сосны они были сплетены из прекрасных вечнозеленых растений, которые я не только узнал, но даже вспомнил их названия: омела и плющ.

Люди, украшавшие замок к нашему приезду, сумели при помощи весьма скромных средств придать ему поистине великолепный вид. Десятки свечей горели на стенах и на громадном трапезном столе, длинные скамьи ожидали гостей, которым предстояло принять участие в пиршестве.

– Садись за стол, – распорядился отец. – И помни, Эшлер, что бы ни случилось, тебе следует держать язык за зубами.

Судя по всему, мы прибыли к самому началу банкета, одного из двенадцати пышных празднеств, что обыкновенно устраиваются в Рождество. Все члены могущественного клана как раз собирались на обед. Как только мы с отцом устроились на дальнем конце стола, в зал вошли мужчины и дамы в роскошных одеяниях.

Наряды их ничуть не походили на костюм, который мне дали в лондонском королевском дворце. Тем не менее они показались мне чрезвычайно красивыми. Некоторые мужчины были в традиционных костюмах шотландских горцев, сшитых из клетчатой шерстяной ткани. Прически женщин мало напоминали те, что я видел при королевском дворе. Покрой платьев был намного проще, чем у придворных дам английской королевы, зато они радовали глаз яркостью расцветок и разнообразием отделки.

На многих женщинах сверкали драгоценности. Их блеск ослепил меня. Мне казалось, чудные камни вбирают в себя все царящее вокруг великолепие: сияние свечей, многоцветие нарядов, роскошь зала. Я был буквально заворожен этими сверкающими украшениями. В ту минуту мне казалось, стоит опустить рубин в бокал с водой, как вода немедленно закипит, покраснеет и заискрится, переливаясь множеством огней.

Возбужденному моему воображению все представало в преувеличенном свете. Бревно, горевшее в камине, казалось мне огромным, как дерево. Впрочем, на нем и правда сохранились остатки ветвей, напоминавшие руки с обрубленными ладонями. Бревно горело чрезвычайно ярко, и отец шепотом объяснил мне, что это традиционное рождественское полено. По словам отца, его братья собственноручно срубили подходящее дерево и притащили увесистый ствол из леса.

– Полено будет гореть все двенадцать дней Рождества, – сказал отец.

Наконец дамы и кавалеры заняли места по обеим сторонам длинного стола, и по широкой лестнице в зал величаво спустился глава клана, отец моего отца, Дуглас, великий граф Доннелейта.

То был убеленный сединами старик с пышной белой бородой и удивительно румяными щеками. На нем был тартан – клетчатая шотландская юбка, которую он носил с чрезвычайным достоинством. Его сопровождали три женщины редкой красоты – то были его дочери, мои родные тетки.

Отец вновь шепотом предупредил, что я должен молчать и воздержаться от вопросов. Замечу, джентльмены, что я уже успел привлечь внимание собравшихся за столом. «Кто этот высокий молодой человек?» – то и дело слышалось вокруг. К тому времени у меня выросли борода и усы, густые, темно-каштанового оттенка. Кожа моя по-прежнему оставалась гладкой и нежной, однако же меня никак нельзя было принять за рослого мальчика. Волосы мои тоже отросли и уже доставали до плеч.

С нескрываемым любопытством я наблюдал за тем, как рассаживались гости. Я видел, как на верхней площадке лестницы появился хор монахов – все в длинных белых одеяниях, на голове у каждого выстрижена тонзура, то есть, оставлен лишь узкий круг волос над ушами. Хор запел, и дивный напев его был преисполнен радости и печали одновременно. Должен сказать, музыка, которую я слышал впервые, явилась для меня огромным потрясением. Она одурманила меня, точно ядовитое зелье, пронзила, точно стрела. В какое-то мгновение у меня даже перехватило дыхание.

Однако происходящее вокруг по-прежнему не ускользало от моего внимания. Слуги внесли в зал исполинскую голову жареного кабана, возлежавшую на золотом блюде в окружении зелени, золотых и серебряных украшений, а также расписных деревянных яблок, которые удивительно походили на настоящие.

Следом прямо на длинных вертелах для жарки в зал были внесены кабаны, предназначавшиеся для еды. Слуги опустили дымящиеся туши на специальные маленькие столики и принялись разрезать ароматное мясо.

Да, и зрение мое, и слух жадно впитывали новые впечатления. Но сознание мое было полностью поглощено сладостными песнями монахов. Старинный гаэльский гимн, вылетающий из множества нежных глоток, до сих пор звучит у меня в ушах: