– С вами, ваше величество, нельзя не согласиться, однако лорд Биконсфилд ненавидит нас не меньше, чем когда он носил короткие штанишки юного Дизи. И прежде, и теперь британский кабинет охотнее воевал бы с нами австро-венгерскими солдатами, но всё-таки нам будет довольно неприятно, если мы введём армию в Стамбул под жерлами пушек английской эскадры. Тем белее на ратные подвиги кабинет лордов усиленно подбивает королева Виктория.

Александр II поморщился:

– От грязной ганноверской свиньи визга и в молодые годы было предостаточно, но вы все оказываете на меня нажим, и я вынужден уступить. Хотя убеждён: российские стяги над Стамбулом сделали бы султана более уступчивым при подписании мира.

– Но, ваше величество, это увеличит агрессивность Биконсфилда, Андраши и Бисмарка на предстоящем конгрессе, коего нам никак не избежать. У российской дипломатии нелёгкая задача: отстоять условия мирного договора, каковой мы заключим с Портой.

– Александр Михайлович, я понимаю, мы вынуждены будем согласиться на мирный конгресс, если таковой потребуется, но прошу вас, не уступайте достигнутого российской армией… Для России славянский вопрос – её собственное дело, здесь полумерами не обойтись. Когда конгресс станет реальностью, заранее уведомите Лондон, Вену и Берлин: мы готовы вести разговор лишь по вопросам, затрагивающим общеевропейские интересы. Я имею в виду проливы.

– Именно об этом, ваше величество, я уже уведомил советника Жомини. По остальным пунктам мирного договора с Оттоманской Портой Россия сохранит твёрдость, даже если нас оставят в одиночестве, а уж коварная троица к тому стремится.

– Уповаю на вашу мудрость, князь, не знаю, какой наградой и одарить вас.

– Покоя жду вечного, ваше величество, а Господь и Россия воздадут мне должное.

Александр отвернулся, бросил раздражённо:

– Вы свободны…

В тот же день в доверительной беседе Горчаков сказал Милютину:

– Армия, любезный Дмитрий Алексеевич, исполнила свой долг, теперь слово за дипломатией. Однако предвижу баталии грознее плевненских. Биконсфилд, Андраши и Бисмарк мечтают видеть нас в положении Осман-паши, ан мы не турки.

– Согласен с вами, Александр Михайлович, на Германию сегодня мало надежд. Она держится довольно определённо, заявляя, что должна щадить Австрию.

– Скажу вам больше, любезный Дмитрий Алексеевич, я начинаю улавливать, что даже Франция поддакивает Англии. Складывается впечатление, что против России опять вся Европа. Вот вам и библейское: благодеяние наказуемо!

– Вы имеете в виду?..

– Опять-таки Францию, каковую немногим более двух лет назад Россия спасла от пруссаков.

– Не ошибаетесь ли вы, Александр Михайлович, в своём суждении о французском правительстве?

– Моё чутьё меня не подводило. Стоит лишь проанализировать последнее заявление герцога Деказа.

– Но он только министр иностранных дел Франции.

– Любезный Дмитрий Алексеевич, хочу напомнить вам, известные действия министров иностранных дел есть отражение внешней политики государств. – Горчаков потёр руки, сказал с чувством горечи: – Ах, как бы я желал, чтобы мои тонкий нюх на сей раз обманул меня…

Преображенец Силантий Егоров, как и другие солдаты, далёкие от понимания стратегии высшего командования и дипломатических перипетий, видели одно: скоро конец войне и Дунайская армия, завершив освобождение болгар, возвратится домой, в Россию…

В то время когда отряд Гурко начал сражение за Адрианополь и вместе с орловцами и брянцами на штурм укреплений бросались ополченцы генерала Столетова, Радецкий, расчленив армию Сулейман-паши, ввёл в прорыв авангардную группу стремительного Скобелева.

Неудачное сражение под Филиппополем развеяло последние надежды Сулейман-паши на организацию обороны против наступавшей Дунайской армии. «Белый паша» Скобелев, броском опередив войска Сулеймана, заставил его изменить прежний план и повернуть к Деде-Агача, открыв отряду Радецкого дорогу на Сан-Стефано…

В голову колонны Скобелев выдвинул преображенцев. Проходили батальон за батальоном. Генерал натянул поводья, привстал в стременах:

– Поспешай, братцы, в России передохнём! Впереди Адрианополь! Откроем ворота Стамбула!..

Трубы играли построение затемно, и оживал бивак, кавалеристы седлали коней, пехота начинала марш, гремела передками артиллерия.

Авангард не делал привалов на обед, двигался до ночи; пожуют солдаты сухарей, водой запьют и шагают дальше. И только когда сгустятся сумерки, остановит Скобелев колонну и загорятся костры бивака. У костров обсушатся, горячего чаю попьют.

С начала кампании Силантий Егоров счёт вёрстам потерял, казённые сапоги, того и гляди, развалятся. На коротких привалах поднесёт Силантий сапоги к костру, постучит заскорузлым ногтем по подошве, удивлённо покачает головой: на чём только и держится.