Шрифт:
Жандармы говорили:
– Скоро войне конец, настанет примирение, и тогда государь примется за вас…
В беспорядках винили нигилистов и не хотели замечать, что вся российская действительность вела страну к революции. Хотя царь и его министры, охранка и полицейское управление уже видели в нигилизме понятие политическое, суть коего в отрицании существующего строя.
Тщетно пытались бороться с революционным движением. В ответ на применение к политическим заключённым экзекуций народники ответили террором. 24 января 1878 года на Гороховой в Санкт-Петербурге Вера Засулич стреляла в петербургского генерал-губернатора генерала Трепова…
Этот выстрел всколыхнул революционную Россию, но в международной печати он остался мелким эпизодом. Взоры политиков и журналистов были обращены к Сан-Стефано. Нежданно маленький городок Оттоманской Порты под Стамбулом стал предметом больших обсуждений. За ходом переговоров в Сан-Стефано следили пристально. И хотя переговоры шли при закрытых дверях, многое просачивалось, давая пищу журналистской братии.
Канцлер Горчаков, листая по утрам газеты, брюзжал:
– Пашквилянты, умней бы чего напридумали.
А накануне депешировал в Константинополь послу Игнатьеву, дабы тот в Сан-Стефано не поступился ни одним пунктом договора.
Но граф Игнатьев и без указаний давил на Саффет-пашу, диктуя нелёгкие для Порты условия мира.
Убедившись, что Англия дальше угроз не пойдёт, Турция согласилась на Сан-Стефанский мирный договор, отвечающий интересам России, Болгарии, Сербии и Черногории. Подписав условия, Саффет-паша горько изрёк: «Европа покинула нас, после того как побуждала к войне с Россией…»
Европа не ожидала подобного мирного договора.
Бисмарк сказал брюзжа:
– Я думал, России нужно несколько бунчуков [79] пашей да победная пальба в Москве, но Александр и Горчаков заставляют нас проглотить горькую пилюлю.
Сан-Стефано прозвучал как взрыв бомбы, вызвавший замешательство в правительственных кругах европейских государств, после чего разразилась дипломатическая буря, заставившая российское правительство согласиться на созыв Берлинского конгресса [80] . Но прежде Горчаков побывал в Вене…
79
Конский хвост на украшенном древке, знак сана и власти пашей.
80
Берлинский конгресс 1878 г. был созван для пересмотра условий Сан-Стефанского мира по инициативе Великобритании и Австро-Венгрии, выступивших против усиления позиций России на Балканах. В конгрессе участвовали Германия, Франция, Италии и Турция. Оказавшееся в изоляции русское правительство вынуждено было пойти на уступки. Принятый Берлинский трактат подтвердил независимость Черногории, Сербии и Румынии; Северная Болгария стала автономным государством, Южная Болгария (Восточная Румелия) осталась под властью турецкого султана, получив административную автономию. К России отошли устье Дуная, крепости Карс, Ардаган, Батум с округами. Австро-Венгрия оккупировала Боснию и Герцеговину.
Австро-Венгрия усмотрела в Сан-Стефанском договоре нарушение Рейхштадтской и Будапештской конвенций, заявив, что границы Болгарии по перемирию значительно шире предусмотренных по этим соглашениям.
Кабинет Биконсфилда лихорадило. Лорды гневно обрушились на Россию, обвиняя в посягательстве на Парижский договор: она-де посягает на целостность Турции. И тут же раздавались голоса, призывающие взять у Порты Кипр и Египет, якобы для того, чтобы предупредить расширение российской экспансии на район Суэцкого канала.
От приезда Горчакова в Вену Андраши многого не ожидал. Россия не откажется от создания на Балканах славянского государства, а он, Дьюла Андраши, если встала так остро речь о Болгарии, согласен видеть её разделённой на две автономные области: одну под протекторатом Оттоманской Порты, другую под протекторатом австро-венгерской монархии.
Однако российский канцлер и слышать о том не хотел, заявив в Шенбрунне:
– Наша внешняя политика зиждется на постоянстве, и, как было обусловлено прежде, Вена получит протекторат над Боснией и Герцеговиной, и не более.
От такой категоричности Андраши даже растерялся. Мягкий тон он сменил скрытыми угрозами:
– Ваша внешняя политика, князь, вызывает неудовольствие не только нашего кабинета.
Губы Горчакова тронула лёгкая усмешка:
– Что вы имеете в виду?
– Я имею в виду английский кабинет.
– Разве лорд Биконсфилд уполномочил вас говорить от имени его кабинета?
Андраши смутился:
– Вы неправильно меня истолковали.
– Весьма возможно. Но вы упомянули Британию.
– На сегодня, князь, во внешней политике Австро-Венгрии и Англии больше точек соприкосновения, чем с Россией, к сожалению. Лично я бы этого не желал.
– Мы тем более. Наш император питает к вашему глубокую симпатию, а для истории взаимоотношений России и Австро-Венгрии характерны скорее добрые отношения, нежели недоброжелательные.
– Создание независимой Болгарии, в своей политике ориентирующейся на Россию, нас беспокоит.
– Отчего же? Если Болгария будет создана на правах независимой, то и её внешняя политика должна ориентироваться только на интересы своего государства и своего народа. И потом, к чему столь могучему государству, как Австро-Венгрия, опасаться Болгарии? Думаю, Стамбул для Вены грознее. Тем более когда во дворце султана англичане чувствуют себя хозяевами. Считаю, это опасно и для нас, и для вас.