Благоуханный, прохладный воздух из кондиционеров, золотистый свет, люди в тишотках и джинсах как-то странно на меня поглядывают... Прозрачный лифт в прозрачной шахте снует вверх-вниз, сверкают стеклянные стены магазинов, с рекламных плакатов улыбаются красавцы и красавицы европейского типа... Если бы другие водители меня сейчас видели!

Выйти для меня ничуть не проще, чем войти, но ни один охранник не заступает мне дорогу, и я спокойно возвращаюсь на стоянку, забираюсь в машину, переодеваюсь в старое цветное тряпье и пристраиваю у ног сверток с футболкой, в каких ходят богатые.

Подбегаю к компании присевших кружком шоферов, но никто даже не заметил моего появления. У них и без меня есть чем заняться. Шофер с ключами на цепочке показывает всем свой сотовый телефон. Прямо под нос сует. Даже подержать дает.

— А жене по нему позвонить можешь?

— Никому по нему нельзя позвонить, дурачина. Связь односторонняя!

— Тогда на что он нужен, если нельзя поговорить с родными?

— А чтобы хозяин мог позвонить и дать указания, куда за ним ехать, откуда забрать. Телефон обязательно должен всегда быть при мне — вот тут.

Он забирает у меня телефон, обтирает рукавом и кладет себе в карман. До сегодняшнего вечера на него смотрели свысока: у его хозяина всего-навсего «Сузуки Марути Зен», крошечная машинка. А теперь он вырос в глазах окружающих, его телефон передают из рук в руки, с восторгом осматривают, вертят, словно обезьяны блестящую побрякушку. В воздухе легкий запах аммиака, это один из водителей мочится неподалеку.

Меченый искоса глядит на меня:

— Мышонок. Похоже, ты хочешь нам что-то сказать.

Я качаю головой.

Движение с каждым днем все напряженнее. Что ни вечер, машин все больше и больше. А настроение у Пинки-мадам хуже и хуже. Как-то вечером, когда мы вместе с пробкой ползли по Эм-Джи-Роуд к Гургаону, хозяйка совсем вышла из себя.

— Давай вернемся в Америку, Ашоки. Ты только погляди на эту долбаную пробку. Каждый день одно и то же.

— Только не начинай опять. Прошу тебя.

— А почему, собственно? Ты обещал, что пробудем в Дели всего три месяца, оформим документы и сразу уедем. А теперь мне кажется, ты здесь исключительно ради налогов. Ты мне все время врал? 

 В том, что произошло между ними, он не виноват — я готов где угодно это заявить, хоть в суде. Он был хорошим мужем, непременно старался чем-то ее порадовать. На ее день рожденья, например, велел мне нарядиться махараджей — темные очки, алый тюрбан — и прислуживать им за столом в таком наряде. Подавал я ей, конечно, не обычную домашнюю еду, а эту вонючую дорогущую гадость, которая продается в картонных коробках и по которой все богачи с ума сходят, — пиццу!

Когда я в этаком наряде с поклоном подал ей коробку, она смеялась до слез. А я еще, как велел мистер Ашок, сложил руки лодочкой и замер в ожидании под портретом Куддли и Пуддли.

— Ашок, — сказала она, — только послушай. Балрам, как, говоришь, называется то, что мы едим?

Ловушка, точно. Но что я мог поделать? Ответил как умел. Оба захихикали.

— Повтори, Балрам.

Повторяю. Опять смех.

— Не пиССя, — поправляет она. — А пиЦЦа. Скажи правильно.

— Погоди — ты сама произносишь неправильно. Там «т» в серединке. ПиТЦа.

— Не учи меня английскому, Ашок. Какое еще «т»? Посмотри, что написано на коробке.

И они ели эту вонючую дрянь, а я стоял рядом, стараясь дышать ртом, и ждал, когда закончат.

— Как ужасно он ее нарезал. Он вообще ничего не умеет подать. Неужели он правда из касты поваров? Никогда бы не сказала.

— Ты только что уволила повара, — сказал мистер Ашок. — Пожалей хоть шофера, не прогоняй. Он —честный малый.

Когда они закончили, я занялся посудой: отскреб остатки этой гадости с тарелок и помыл. Из кухонного окна видна была главная дорога Гургаона, сверкающая огнями огромных магазинов. В конце улицы только что открыли новый торговый центр, поток машин вливался в его ворота.

— Пицца, — тихонько шепнул я, ладонью обтер раковину и выключил в кухне свет.

Хозяин и хозяйка удалились в спальню. Из-за закрытой двери раздались крики. Я на цыпочках подкрался поближе и прислушался.

Крики становились все громче, сменились визгом. Послышался звучный шлепок. Мужская плоть соприкоснулась с женской.

«Давно бы так, — подумалось мне. — Взялся наконец за ум, о агнец из рода хозяев».

Я закрыл за собой дверь квартиры, съехал на лифте вниз и прошел в свою комнату. Через полчаса, когда я уже засыпал, примчался чей-то слуга.