Она вскочила немного тяжеловато и бросилась к двери.

— Нет, это не девочки, — прошептал он, пятясь.

Из прихожей донесся и впрямь совсем не девичий, гнусаво-хриплый голос, повторивший несколько раз: «Благодарю за внимание, благодарю за внимание». Таня возбужденно, с чрезмерной, как показалось Вирхову, приветливостью предлагала гостю раздеться и пройти в комнату. Тот почему-то не хотел снять пальто.

— Благодарю за внимание, — последний раз произнес гость, поддавшись на уговоры, после чего раздались неверные шаги, и в комнату на цыпочках вошел, пританцовывая, худой человек с голым черепом неправильной формы и лукавым сияющим взором. Костлявые руки торчали из рукавов обтрепанного и залатанного на локтях пиджака. Под пиджаком был старый, тоже весь дырявый свитер с вытянувшимся воротом, обнажавшим чуть ли не до ключиц жилистую шею. Брюки с отвисшими коленями кое-как заправлены были в грязные сапоги.

Приподнявшись, чтобы поздороваться, Вирхов почти онемел и лишь пробормотал что-то, узнав в нем того сумасшедшего, которого видел всего несколько дней назад за решеткой в клинике, когда навещал Лизу и познакомился с Таней.

Таня тоже, без сомнения, узнала его. Но, утвердительно кивнув Вирхову на его немой вопрос, она была в непонятном радостном возбуждении и срывающимся, звонким голоском упрашивала посетителя садиться и познакомиться с Вирховым.

Сумасшедший не двигался с места, тоже, кажется, узнав теперь Вирхова. Таня, умильно сложив руки на коленях, уселась на кушетку, с улыбкой оглядывая старика.

Гость засуетился, стал мяться с одной ноги на другую, затем, наклонясь вперед, таинственно и сипло выдавил:

— Я пришел к вам принести привет от вашего отца. Таня побледнела и, перекрестясь, сжала на груди руки.

— Боже мой, он жив?! — вскричала она.

— Нет, он давно умер, — отвечал сумасшедший.

— Но тогда как же?!

Тот, видно смекнув, что выбрал малость не ту линию, затоптался, потирая руки. Пауза затянулась.

— Садитесь, прошу вас, — снова предложила Таня дрогнувшим голосом.

Сумасшедший тряхнул треугольной головой и старательно, глядя себе под ноги, изображая смущение, вкривь и вкось переступая своими сапожищами, обошел кушетку и плюхнулся на нее рядом с Вирховым, почти ему на колени.

Не обратив на него никакого внимания, сумасшедший сказал:

— Я пришел к вам принести привет от друзей вашего отца.

— А-а, — кивнула Таня, еще больше бледнея, — от друзей, тогда понятно. От кого же?

— Вы его не знаете, — быстро ответил сумасшедший. — Он умер у меня на руках, — и он, должно быть в доказательство, повертел у себя перед глазами костлявыми желтыми руками.

— Да, но как же это может быть? — спохватилась Таня. — Ведь вы же, простите… простите меня, были… там… Мы вас видели там. Мы с вами виделись там, — поправилась она, придав своему обращению некоторую светскость. — Вас выпустили? Вы выздоровели?

Она смутилась, испугавшись, что совершила бестактность.

— Злые люди чинят мне препятствия, — сказал тот. — Я старая жертва подлой банды Берия, культа личности и его последствий. Много лет тюрьмы и лагерей. Неоднократно преследовался за свои и чужие убеждения по ложному доносу, но в результате справедливость торжествовала свою победу и я был восстанавливаем в своих лишенных правах. Прав был Маркс, писавший: «Славяне и русские — враги демократии». Карл Маркс ненавидел подлую банду Герцена. — (Вирхов даже хотел сначала поправить его, полагая, что он оговорился, но тот продолжал.) — Славяно-московские философы Герцена прокляты Марксом самым энергичным образом. Вот они: «Банда мошенников, клика Герцена и Ко, подлая банда негодяев, лицемеры, хуже ордена иезуитов, все жулики, царисты коварные, пустозвоны, бычьи головы, реакционные народы, враги демократии, русский кнут, варвары, диверсанты, шарлатаны, воображалки-ил-люзионисты, монголо-финны, татары…»

Он задыхался, у горла его слышались некоторое время только клекот и бульканье.

— Я, я могу их всех назвать поименно. Я уже докладывал об этом в соответствующие инстанции, что Маркс прочел всю печать о славянах и московитах и нашел их неспособными к демократии и социализму, как татар и финнов Азии. Русские — те же татары Чингисхана! В случае угроз — необходимо отбросить московитов в Азию. Границы русских претензий не Одер — Нейсе, а Днепр — Неман.

— Господи помилуй, — воскликнула Таня, пугаясь. — Простите, разве вы…

Она не осмелилась докончить, но Вирхов понял, какой вопрос она хотела задать, и, с трудом выползая из-под придавившего его сумасшедшего и пересевши на ветхий пуфик у окна, спросил насколько мог хладнокровней, потому что все же и сам побаивался, не выкинет ли сумасшедший какой-нибудь фортель:

— Так вы не русский? Сумасшедший переменился в лице.

— Я?! — застонал он страдальчески. — О-о-о, о-о-о. Их бин дейч! О-о-о. — Шатаясь из стороны в сторону, он закрыл лицо руками. — Какой несшастий, я здесь совсем один. Я не знай языка! Ы-ы, ы-ы, — замычал он, в подтверждение вертя руками, как глухонемой, и показывая пальцем себе в рот. — Ы-ы. Их ферштее нихт. О-о-о-о, — почти зарыдал он, охватывая голову руками и раскачиваясь всем телом.

Потом, устремляя на Таню по-настоящему мокрые глаза и с мольбой протягивая к ней руку, попросил:

— Вы должны мне помочь. Только вы можете мне помочь. А я помогу вам, — быстро прибавил он.

— Конечно, конечно! — сразу же горячо воскликнула Таня. — Я с удовольствием вам помогу всем чем нужно. Скажите только. Как же можно не помочь?

— Одна женщина цыганского племени предсказала судьбу, что я должен прийти к вам, — торжественно распрямился сумасшедший.

— Цыганка? — изумилась Таня. — Это та, что лежит с Наташей в клинике? Что же она вам обо мне говорила?