— Преступник-невидимка? — переспросил назарунец. — Хм... это ты неплохо его назвал. Так и есть — невидимка. Никто его не видит, никто о нем ничего не знает.

— Кроме гиперинспектора, — гнул свое я. — Но он молчит, как в рот воды набрал.

Дагай Каач махнул рукой эрфийке, и та снова наполнила наши бокалы.

— Так-то оно так, — промолвил он. — Однако меня более всего сейчас занимает другое.

— Спокойствие прилетевших на Бриллиантовую для участия в большом аукционе покупателей?

— Вот именно. Это важнее всего. А гиперинспектор, до тех пор пока не удостоверится, что невидимка с нашей планеты унес ноги, не отступится. Будет его ловить и переполошит мне всех покупателей.

— Но ведь и личинок в этом году будет меньше.

— А в будущем? Ну и потом, нет худа без добра. Чем меньше личинок, тем выше на них цена. Понимаешь?

Я хмыкнул.

— Ну, вообще-то это можно квалифицировать как мотив. Ты не находишь?

Назраунец небрежно махнул лапкой.

— Э... ты все шутишь. Короче, если тебе удастся еще сегодня ночью или, на худой конец, до начала аукциона спровадить этого гиперинспектора с планеты, совет мыслящих инопланетного района...

— Будет мне очень признателен?

— Очень-очень.

— В каких пределах?

— В достаточных.

— Охо-хо... — сказал я. — И поскольку я могу использовать всего лишь единственный метод выпроваживания с планеты больших чиновников...

— Какой?

— Найти невидимку.

— Правильно, — ухмыльнулся назарунец и облизал мордочку длинным розовым языком. — Ты все понимаешь правильно. Действуй. Если сумеешь поймать невидимку без большого шума, можешь рассчитывать на... что бы тебе хотелось?

Я пожал плечами:

— Ну, отпущение старых грехов вы мне выхлопотать не сможете, а что касается остального...

— Почему нет? — сказал Дагай Каача. — Мы можем ходатайствовать перед федерацией об амнистировании твоих прежних проступков.

— А если мне откажут?

— Ну, попытка не пытка... По крайней мере, здесь, на планете, как специально, находится чиновник, ранг которого позволяет это ходатайство одобрить. Правда, нужно, чтобы он этого очень захотел. Кстати, насколько я понимаю, гиперинспектор просто жаждет поймать невидимку. Либо для того, чтобы узнать у него подробности самоубийства федерального агента, из-за которого он здесь появился, либо...

Он замолчал.

— Либо? — спросил я.

— Не знаю, — признался назарунец. — Мне тоже кажется, он знает об этом невидимке больше нашего, но не говорит. Почему? Впрочем, это его дело. Короче, вот тебе диспозиция, и если ты умудришься не упустить свой шанс...

Я почесал в затылке.

Да, назарунец, конечно, был хорошим главой совета мыслящих инопланетного района. По крайней мере, как и положено настоящему администратору, рассыпать приманку для разных там лопухов он умел великолепно.

Рука моя уже ползла в карман, но я вовремя это заметил и пресек. Нечего чепухой заниматься. Кажется, бросив курить, я приобрел взамен привычку шарить в кармане, пытаясь найти несуществующие сигареты. Вот с ней я тоже буду бороться. Нет у меня сигарет. Нет. И курить я бросил. Так что — нечего.

— Думай, — сказал Дагай Каача. — Думай. Ночь еще в разгаре. А большой аукцион состоится только завтра, после обеда. Время есть. Не упусти свой шанс.

Он ушел, а я некоторое время задумчиво рассматривал закрывшуюся за ним дверь.

Вот так задача! Все та же, навязшая, о путешествии в неведомые края, на поиски незнамо чего. Совсем недавно мне вроде бы показалось, что я от нее отплюхался. Ан нет, вот она ко мне опять вернулась. Да еще с довеском. С призом, и довольно весомым, если я ее умудрюсь решить.

— Центурион, не желаешь еще глика?

Это был Марноу, как и положено настоящему хозяину ресторана, до поры до времени державшийся в отдалении и не мешавший большим гостям обсуждать свои проблемы.

— Глоточек, — сказал я.

— Сейчас.

Он поставил передо мной бокал и, усевшись напротив, сказал:

— Кажется, что-то у нас в районе происходит? Я ухмыльнулся.

— Ну, это ты узнаешь у своей официантки Она стояла достаточно близко, слышала нашу беседу и вполне могла сделать какие-то выводы. Только чтобы об этом, по крайней мере до послезавтра, не знал никто. Хорошо?

— Договорились, — согласился Марноу. — А что, если она ничего не слышала? Сам-то ты можешь мне что-то сказать?

— Хорошая официантка должна была услышать, А она — хорошая.