Она ответила ласково, не подымая глаз, шевеля один за другим суставы, крепкого, грубокожего пальца.

– Хорошо, очень, очень хорошо, родной... Лучше Павлова, честное слово... И если так дальше пойдет...

Он дернул руку.

– Не посрамил, значит?.. Вы... не в утешение мне, товарищ Марина? Ой, да и рад же я... Ежели бы сейчас не народ...

Она спросила, смеясь одними глазами (губами нельзя: медицинская консультация).

– Ежели б не народ, так что бы вы?

Он смутился.

– Нет... Я так... Ну, спасибо. Пошел.

– Постойте, - остановила она.
– Я палец перевяжу: мне еще надо сказать.

Достала из карманчика белого халата бинт. Никите от станка окликнул озорно:

– Сосипатр! В штрафные запишут.

И запел скороговоркою, косясь на него и Марину:

Мой то миленький хорош, таки хорош,

Он не ходит без резинковых калош.

Сосипатр нахмурился сердито. Марина, словно не слыша, медленно бинтовала палец.

– Нынче в ночь такой провал был - не запомнить: товарищей - человек сорок. И вся техника села.

У Сосипатра дрогнули губы. Ничего, если кто и увидит, подумает: в суставе свербит. Марина продолжала не глядя:

– Четвертый номер "Пролетарского голоса" взяли, брошюру против войны. И типографию... в районе у нас, в Новой Деревне, подпольная была...

Сосипатр покрутил головой, забыв всякую конспирацию:

– Нечисто дело... Не иначе, как пролез кто... Такие дела только с провокации делаются... Комитетские-то целы? Товарищ Андрей? Товарищ Черномор?

– Целы, - успокоила Марина.
– Так вот: люди до последней меры нужны. Вы хоть и... только что из кружка... в первый раз сегодня выступали... а придется вас вплотную взять в работу.

– Товарищ Марина...
– задыхаясь от волнения, сказал Сосипатр.

От станков дошел смех: что-то опять брякнул Никита.

– Смотрят, - шепнула Марина и рассмеялась, обернувшись лицом к цеху.
– Надо идти, а то ребята нас с вами окончательно женят. После смены приходите в Выборгский кооператив. Знаете? Спросите товарища Василия... Пароль "Николай кланяется и...". Впрочем, я сама там буду... До скорого.

Она кивнула, помахала рукой Никите и прочим и пошла к выходу. В самый раз: на пороге показался мастер Ефимов. Он поклонился Марине ласково, но в глазах - настороженность.

– Что долго загостились? У меня по санитарной будто все в порядке.

– Авария!
– засмеялась Марина.
– Палец вправляла. Благодарите, а то без меня дирекции пришлось бы платить за увечье.

Ушла быстрым, легким шагом. Мастер посмотрел вслед. Ладная девушка: черноглазая, черноволосая, плечи крепкие... Отец по метрике из рабочих, а эта выбилась: в медицинском институте учится, здесь, на заводе, в амбулатории фельдшерицей подрабатывает. Он как-то у доктора полюбопытствовал: хвалит.

Ефимов пятый год вдовец. Вот бы такую. Да нет, не пойдет. Ей что!.. На доктора учится, выйдет за благородного.

Он вздохнул и окликнул Сосипатра:

– Пожалуйте-ка сюда, Беклемишев.

Сосипатр подошел, поглаживая руку. Это что ж... ему, что ли, палец вправляла... амбулаторная? Бинт. Наверное, что ему.

Ефимов сказал, глядя в пол:

– Там вас спрашивают... по делу какому-то... В конторке у меня... Идите, не заперто. Я тут еще в цехе минуточку задержусь...

В конторке ждали, действительно, трое. По лицу - молодые, по одежде рабочие. Первый из них, в шапке с кошачьей опушкою под бобра, очень добротной, сказал подмигнув:

– С Розенкранцевского завода. За тобой. Нынче митинг проводим, по указанию комитета, насчет январской. А оратора у нас нет... Так мы - за тобой. Звать меня Климом.

Сосипатр удивился искренно:

– Меня? Я при чем? Какой я тебе оратор!

– Не втирай, - засмеялся Клим и подхватил Сосипатра под локоть. "Николай кланяется..." Слыхал про такого?

– Слыхал, - засмеялся, в свою очередь, Сосипатр.
– Скажи на милость, как пришлось: у Розенкранца как будто до этого времени одни меньшевики в ходу были. Когда митинг?

– Сейчас и двинем, - откликнулся второй, крепыш, низенький, совсем коротыга, в кепке.
– Чтобы до смены поспеть, а то народ разойдется. Нерадивый у нас к политике у Розенкранца народ.

Сосипатр кивнул. И это верно: завод на всю Выборгскую самый отсталый. Неужто удастся как у себя нынче в цехе? Сейчас говорить он по-другому уже будет... как на крыльях.

И опять радость к сердцу, так, что даже лицо закраснелось.

– Ну, что ж... Пошли.

Приостановился на секунду, вспомнил.