Она вышла на улицу, пошла тихим шагом. Невский был пуст. По-прежнему шарили вдоль по улице, выхватывая из потеми дома, киоски, затушенные фонари, людей, белые слепящие конусы прожекторов с Адмиралтейства. У Гостиного двора, вкруг костров, стояли какие-то солдаты, похлопывая руками в черных суконных рукавицах.

Сзади звякнули шпоры. Она обернулась. Волчьи глаза... Тот, опять! Она пропустила его. Через два десятка шагов, вдоль Милютина ряда, он остановился у запертой двери гастрономического магазина (в тусклом свете нескольких ламп гляделись сквозь зеркальные стекла выставок-окон горы консервных банок, окорока, копченые рыбы и фрукты) и постучал. Наташа сдержала шаг. Дверь приоткрылась, приказчик в белом переднике, увидев офицера, низко поклонился и пропустил в магазин. Дверь закрылась. Наташа невольно подняла глаза на вывеску. Черными огромными буквами по белому полю тянулось вдоль всего здания:

Романов

Наташа вспыхнула от стыда. Какая она дура. Тайна государственная! Хотела Марише сказать... Просто свидание. Любовное, самое обыкновенное, как должно быть в романе. Она ж читала сама: в Милютином, в магазинах отдельные потайные кабинеты, где подают вино, Где назначают свидания... "Неприступная"!.. Сама же сказала: "Возлюбленный". Ну да, конечно ж: должно, должно было так.

Ясно, ясно. И думать не о чем больше. К Марише, домой.

В комнате был свет. Марина не спала. Она сидела в туфлях на босу ногу - стоптанные башмаки, как всегда теперь, насквозь мокрые, сушились у печки, - и нашивала белую, круто выгнутую букву "Л" на красное, кумачовое, огромным показавшееся Наташе полотнище, спадавшее с ее колен на пол:

"Д о-л... Д о л о й!"

Марина ласково посмотрела на остановившуюся у двери, у притолоки, Наташу.

– Ну, спасибо. Твоя листовка уже по заводам пошла. Ты из театра? Отчего так рано?

– Я ненавижу их, - с трудом сказала Наташа и взялась за горло. Марина, что же мне делать?.. Я все-таки не могу так, как ты...

Глава 25

Мосты

Четыре моста скрепляют левый берег Невы с правым и островами: четыре перехода чугунными дугами далеких пролетов, пересекающих могучий простор Невы На левом - дворцы и особняки, соборы и министерства, казармы царских гвардейцев, памятники царей, богатые рестораны, великолепные магазины. На правом - за серостью обывательских, мелкочинных и вовсе "бесчинных" домов - рабочие кварталы, трубы заводов и фабрик, голь пригородных, нищетой залитых рабочих поселков. Когда смотришь, - как смотрит сейчас Марина, с подступов на мостовой въезд на Неву, - высокая гранитная набережная "господского берега" кажется крепостною стеной - бастионами выступов грозно вдвинутой в реку на защиту от "правобережных": фабричных и поселковых. И Петропавловская цитадель - с ее казематами, с пушками на приземистых, столетним липким мхом зазеленелых стенах - царский форпост, заброшенный, опорой порядка, на вражью - правобережную сторону.

Странно. Каждый день видела Мариша и набережную эту, и город, и мосты, и крепость; но только сегодня, в воскресенье 26-го, в первый раз увидела и почувствовала ярко и бурно: граница, черта, боевой рубеж.

Наверное потому, что сегодня на Троицком мосту, к которому подошла она с рабочей колонной, поперек мостового настила, от перил до перил перетянута пехотная, штыковая цепь, нацелены узкими короткими дулами из-за желто-зеленых защитных щитков пулеметы. И на верках Петропавловской суетятся около пушек крепостные артиллеристы, тревожно следя, как заливают площадь новые и новые рабочие, краснознаменные толпы.

Передние ряды надвинулись к самому мосту. Из-за цепи офицер поднял руку в белой перчатке.

– Стой! Будем стрелять! Расходись!

Заколыхались, стали.

Мариша издалека увидала заячью шапку с наушниками. Подошла. Ивана сегодня совсем не узнать. Всегда был веселый, а нынче: зубы стиснуты, глаза - потемнелые - неотрывно смотрят на мост, на цепь. Не улыбнулся, не поздоровался.

– Э-х... оружия нет!

– Не стрельбой, братанием надо брать, - тихо сказала Марина.
– Свои же. Только в шинелях.

– Братание братанием, - хмуро ответил, по-прежнему супя брови, Иван.
– Братание, конечно, великое дело. А винтовка все же винтовкой. Будь оружие у нас - небось скорее бы побратались.

– Дружинники ж есть, - нерешительно проговорила Марина. И у нее, как у Ивана, как у всех здесь, на берегу, глаза прикованы к мосту, к солдатским штыкам.
– Никита мне говорил...

– Дружинников - горсть!
– досадливо ответил Иван.
– Против пулеметов не бросишь. А Никита, между прочим, и вовсе пропал... Ребята сказывали пристава какого-то он в районе шашкой зашиб... оружие отнимал... Взяли.

– И старших никого не видать, - повела кругом глазами Марина.
– Вы Василия не встречали сегодня, Иван? Или из комитетских кого-нибудь?

Иван отрицательно покачал головой. И еще туже сдвинул брови.

Толпа колыхнулась сильней - должно быть, сзади сильней напирают, на мосту шевельнулись штыки, вдоль цепи пробежал, мотая шашкой, фельдфебель.

– Иван!
– испуганно окликнула Марина.
– Что ж это... Нельзя же так... Нельзя же стоять...

Иван взглянул на Марину. Брови разгладились. Резким движением он надвинул шапку на лоб.

– Правильно. Стоя дела не сделаешь. Но и на пулеметы народ бросать голою грудью негоже...

Он обернулся к толпе и крикнул:

– А ну, товарищи! Кто за мной? По набережной, гайда! На лед! На ту сторону. Обходом!

Офицеры у чугунных узорчатых мостовых перил растерянно следили, как понеслась потоком, прочь от моста, растекаясь по набережной, по спускам, многотысячная толпа. Пяти минут не прошло - снежный простор Невы зачернел людьми, в одиночку и кучками бегущими к тому берегу на штурм гранитной, левобережной стены, раскидываясь по снегу и льду все шире, шире...