Его повели дальше. Наташа, пошатываясь, встала с колен.

Городовые уже подымали тело. Околоточный галантно приложил два пальца к шапке.

– Разрешите фамилию, адрес. За оказание помощи господин градоначальник...

Благодарность полиции. Медаль или деньги! Наташа расхохоталась истерически. Повернулась, не отвечая, пошла почти бегом.

Как в полусне, сквозь дымку - дома, люди. Зачем-то фонарь на дороге. Огромный, без стекол. И хруст под ногами колкий. Толпа. Опять толпа на дороге. Поют.

Остановилась. Троицкая площадь? Зачем? Ей же совсем не туда.

Пение оборвалось. Толпа замолчала, стало тихо, только далеко впереди, в первых рядах, должно быть, одинокий голос кричал какие-то, ясные очень, но совсем непонятные слова. Перебивая его, гнусаво и заунывно пропел рожок. Люди стояли. Рожок затрубил опять - на этот раз громко и нагло. Задние, ближние к Наташе, стали пятиться, повернули... Опять прижалась к стене, как тогда, на Сампсоньевском... Сейчас побегут.

Треск - нежданный, сухой, перекатом - прокатился, аукнулся где-то там, в куполах собора, перебив взвыв рожка. И тотчас - второй, торопливый, вдогон, словно испуганный. Люди рванулись - вроссыпь, в стороны, замельтешило в глазах... черное, черное... кто-то упал... И крик нечеловечий, надрывный - проклятьем и смертью. Здесь, совсем близко, у ног... Наташа зажала руками глаза. Топот ног, мчащихся в беге, бешеный, быстрый... И опять - залп.

Топот смолк. Сами собой, бессильно, упали руки. Наташа увидела. На оголившейся мостовой, на распаханном снегу - навзничь, недвижные... три... четыре... семь... одиннадцать... Шапки... ботик... блестящий, кем-то брошенный, стальной кошелек. И вдали, засекая улицу от панели и до панели, - выровненная, замершая шеренга, в рыжих солдатских шинелях, винтовки со штыками наперевес.

Глава 21

Да или нет

До семи Наташа пролежала на кровати ничком, уткнувшись в подушку.

Ужас, ужас!.. Жить же, жить нельзя после этого... Кто видел, никогда больше в жизни не улыбнется.

И рабочий этот... избитый... Как самую последнюю, подлую!..

В соседней комнате, у хозяйки, часы пробили семь. Наташа вспомнила:

"Маскарад". Спектакль. Бенефис.

Даже самая мысль - смотреть сейчас на красивые, набеленные, нарумяненные актерские лица, когда там, на улицах - кровь... на щеках, на висках, на груди... музыку слушать - скрипки!
– когда... рожок и стрельба...
– самая мысль показалась такою чудовищной, что горло сдавило удушьем. Как она могла вчера Марине сказать... Правда, она не знала, а Марина и тот, может быть, сами... так, как на площади было, под пулями...

Не будет спектакля. Отменят. Не смеют же люди...

Она сбросила ноги с кровати, села. А там стреляли - не люди? Тот, что играл смерть на рожке, - не человек? Отчего же тогда и в театре...

Идти. Обязательно. Посмотреть. Не может же быть. Слова такого нет, не найти, не придумать для тех, кто стал бы веселиться сегодня.

Лихорадочно Наташа оделась. Парадное платье - единственное: тоже, как светские дамы, как девушки лучшего общества, шила себе, специально к этому дню - на бенефис, на премьеру. Чтоб не быть хуже других... Почти с отвращением застегивала Наташа крючки. Причесалась наспех, обрывая гребенкой длинные белокурые, шелковистые волосы... Противные! Все, все противно.

На улице было пусто, когда Наташа вышла из дому. Темно. Не горят фонари - свет только от окон. Гулко цокают где-то далеко копыта.

На Каменноостровском тоже почти нет прохожих. Рысью проскакал конный патруль. На мосту - солдатская цепь. Окликнули. Подошел офицер, пригнулся к самому лицу. Наташа, торопясь, объясняла, вытащила из кошелька два театральных билета.

– Бенефис?
– офицер засмеялся.
– Пожалуйста. Вакулов, проводи барышню до той заставы, чтоб не задержали.

И посоветовал:

– Через Марсово поле - хотя там и ближе - лучше не ходите. Центр совершенно очищен, рабочие толпы оттеснены за мосты, за заставы, но все-таки могут попасться отдельные кучки. За Летним садом сверните по Фонтанке, потом по Караванной. Там вполне безопасно.

"Центр очищен"... "Рабочие оттеснены за заставы". Кончено? Значит будет?

С Караванной - на Невский. И сразу же под лучом прожектора, бившего от адмиралтейского шпица, увидела на пустой, во всю ширь, улице спешащих, как и она, пешеходов, три мчащихся автомобиля. Автомобили свернули один за другим вправо, огибая Публичную библиотеку. К театру, наверно.

Почти бегом, вкруг сквера, мимо полосатой будки у стены дворцового Аничкова сада, у которой сегодня не один - три часовых, мимо серых огромных, голых, безобразных истуканов - к театру. Окна освещены. Перед фронтоном, перед белою колоннадой выровнялись автомобили и санки: съезд. И в дверях - давка.

Глава 22

Маскарад

С балкона Наташа не узнала привычного зала: сцена вдвинулась в партер. Оркестр закрыт полом - просцениум, полукруглый, обрамлен архитектурным порталом: лестницы, балюстрады, вазы, две двери. Над каждой - ложа, задернутая красным шелком. По обе стороны дверей - тусклые зеркала, освещенные канделябрами. В зеркалах отражаются причудно огни и движение зала, зал вдвигается движением своим туда, на просцениум, к сцене, сливается с ним. Очень странное, но ясное чувство: вязкая, неприятная, но неодолимая какая-то связь.