– Полковник Энгельгардт!

Имя вырвалось вздохом облегчения. Андогский, высоко взнеся ладонь, затряс руку пришедшего подчеркнуто дружеским пожатием.

– Ну, вот... слава богу! Теперь мы будем в курсе.

Энгельгардт, конечно, должен быть в курсе из первых источников. Политик, депутат Государственной думы, из самой благонамеренной, само собой, фракции: правый октябрист. И вместе с тем "свой": полковник Генерального штаба.

– Почему в штатском? И каким ветром к нам?

Энгельгардт тронул ногтем мизинца холеную свою бородку.

– Ветер? Норд-ост. Так, кажется, зовется у моряков самый подлый ветер из существующих? А насчет костюма... вы разве не знаете, что офицеров разоружают на улицах?

Он взял под руку Андогского.

– На два слова, Александр Иванович.

Андогский плотно припер двери своего кабинета. Сели.

– Я слушаю.

Энгельгардт заговорил, с запинкою расставляя слова: он был не красноречив.

– Надо очень торопиться. Положение, будем прямо говорить, критическое: половина гарнизона взбунтовалась...

– Половина?
– Андогский привстал.
– Так это ж... сто тысяч.

– Если не больше... Рабочие взяли Арсенал: десятки тысяч винтовок. Заставы, вооруженные, идут на город. Заречье за ними уже. С минуты на минуту они займут мосты. Беляев звонил вам?

– Насчет ударного батальона?
– Андогский покусал губы.
– На Дворцовую площадь... Но я полагаю, при обстоятельствах...

– Не на Дворцовую, - перебил Энгельгардт.
– В Таврический дворец, в распоряжение Думы.

– Думы?
– Андогский удивленно поднял глаза.

– Ну да!
– подтвердил Энгельгардт.
– Теперь все надежды - только на Думу; может быть, ей удастся все-таки ввести взбунтовавшееся быдло в русло... Эти канальи в массе все-таки имеют к ней уважение... Очень на пользу пошло ноябрьское красноречие оппозиции... Помните милюковскую речь? И особенно Керенский, Керенский. Хоть он и связан с подпольем, с ним мы всегда сговоримся... Он на "ты" с Коноваловым, в тесной дружбе с Терещенко, с Некрасовым. Он закрепит за нами, за Думой, свою, с позволения сказать, демократию.

– Но ведь Дума, - Беляев вчера еще вечером говорил, - распущена.

– И да, и нет, - усмехнулся Энгельгардт.
– Указ о роспуске есть - и мы не могли ему не подчиниться: Государственная дума не может подавать пример своеволия. Но мы придумали трюк: мы, распущенные, собираемся на "частное совещание", неофициально, так сказать. Думы нет - но она есть! И смотря по обстоятельствам... вы понимаете...

– Я понимаю, - раздумывая, сказал Андогский.
– Но зачем вам, собственно, офицерский ударный?

Энгельгардт разгладил усы:

– Свойство штыков - прояснить мозги демократам. И Керенский, и Чхеидзе станут красноречивее, когда они - скажем так - будут чувствовать вооруженную опору. Какой-то дурак сказал, что власти нельзя сидеть на штыке. Напротив: только на штыке и можно.

– Почетный арест?
– в свою очередь, усмехнулся Андогский.
– Что ж... Это мне нравится больше, чем Дворцовая площадь... Мы соблюдаем приличествующий Академии нейтралитет... Охрана государственного учреждения: это же не политика. А Дворцовая площадь?

– Своим чередом, - кивнул Энгельгардт.
– Генерал Зенкевич уже стягивает войска.

Андогский нажал кнопку звонка. Вошел служитель.

– Попросите дежурного штаб-офицера. Подполковника Гущина.

– Они здесь. Дожидаются.

Гущин вошел тотчас: он ждал новостей у двери. Андогский сказал, не глядя:

– Прикажите немедля доставить сюда винтовки и патроны из цейхгауза. И предложите всем господам офицерам собраться в аудитории младшего курса. Я разъясню обстановку и боевое задание: по приказу военного министра из них формируется ударный батальон.

Гущин моргнул растерянно:

– Виноват... Но я именно ждал, чтобы доложить... Офицеры уже обсудили положение. И постановили: разойтись. Поскольку они приехали в Академию учиться, а не... участвовать в скандалах. Опасаясь разоружения, они сдали шашки на хранение в академический музей. Туда едва ли, действительно, кто заглянет.

Глава 39

Улица

Энгельгардт вышел один.

И только что он ступил за академические ворота, настороженно и опасливо косясь на толпившихся по тротуарам, по мостовой - летучею сходкой - людей, бичом стегнул по напрягшимся сразу нервам пронзительный, долгий, дерзкий автомобильный гудок. Мгновенно расхлестнулась толпа, воробьиным роем рассыпались в стороны крутившиеся около сходки мальчишки, и стоголосым радостным ревом рвануло воздух: крутым виражом сворачивая с Суворовского на Таврическую, пронесся синий, императорскими золотыми орлами на лакированных дверцах тускло мигнувший лимузин, с красным, бешено бьющимся о древко флагом у руля. В кабине, на крыльях, лежа - матросы Гвардейского экипажа. Кричат, машут, вея по ветру георгиевские ленточки шапок. За первым - тотчас второй, такой же нарядный и страшный.