– На Кирочной засада! Стой!.. Шагом, шагом, товарищи! Осторожней!..

Осторожней? Не помня себя, Марина взмахнула рукой и побежала опять, крича, не слыша собственного голоса. В обгон ей блеснул винтовками автомобиль и полным ходом, с гудом неистовым, свернул на Кирочную. Захлебываясь, застучал пулемет. Автомобиль крутым заворотом, ухнув лопнувшей шиной, вынесся обратно на проспект, сронив с крыла убитого матроса. С угла, на бегу, уже стреляли дружинники. Еще одна пулеметная очередь - и тихо.

Тишина прошла и по толпе. Люди остановились, снимая шапки перед поднятым на плечи высоко, недвижным телом матроса.

Вы жертвою пали в борьбе роковой...

Марина прислонилась к стене. Она сразу ощутила усталость. Понятно, собственно: два дня, две ночи без отдыха, как и все... Не надо стоять: на ходу усталости нет. Но как только вот так остановишься...

Час который? День? Вечер? Четыре часовых магазина было по дороге, закрытых, конечно; во всех четырех витринах - круглые выставочные часы стоят. Наверно, пора в Таврический. Василий сказал: вечером заседание Совета. Она же депутатка. Спросить кого-нибудь? Или просто пойти?

Она повернула назад, пробираясь сквозь поющие, полукружием охватившие перекресток ряды. Ряды стали реже. Но тотчас, сквозь просветы, повиделась снова густая, у следующего же угла стоявшая толпа. Опять? Но стрельбы не слышно.

– Что там случилось?

На Маришин вопрос человек обернулся. Глаза, юркие, замаслились. Он хихикнул.

– Суд громят.

Громят? Слово резнуло непереносно. Марина вздрогнула даже. Погром - в революцию? Великую, долгожданную революцию? Да нет же!

– Пустите!

На голос (опять не узнала своего голоса Марина) расступились послушно. Побежала по самой обочине. Люди сторонились от здания.

– Поберегитесь, стекла!

Со звоном сорвалась вниз, на панель, выбитая рама. В подъезды черными струями врывались люди... И снова треск, звон... Снова разлетом ударили по камню, по оледенелому снегу осколки...

– Что они делают! Да пустите же!

Марина рванула за плечо, назад, рослого парня. Он обернулся, уже скаля зубы, но увидел - посторонился, оттолкнув ближайших назад, на панель. Марина, задыхаясь, побежала по отлогой лестнице вверх. Навстречу знакомый рабочий, от Эриксона, тащил, высоко подняв, зерцало: золоченый трехгранный ящик, в стенке, под стеклом, царский указ, сверху - золотой двуглавый орел, распяливший крылья. Рабочий опознал, крикнул весело:

– На завод снесу, в память - какой царский закон был, видишь: о трех углах, верти куда хочешь. И птица на макушке: стервятник.

По залам и коридорам - гик, гогот и гвалт. Крутятся под ногами обломки стульев, рваные синие обложки судебных дел. Люди снуют. Рабочих почти что не видно обыватели больше, дворники, лавочники, сброд! Разве их остановишь! Разве смогут понять? Если б свои!

Пахнуло гарью. Горит? Марина пошла по коридору бегом. Дверь в залу сорвана, у порога валяется дощечка разбитая, с надписью. У дальней стены кто-то дюжий стриженный в скобку, в нагольном тулупе - ломовик или грузчик, стоя на разодранном, в полосы, сукне судейского присутственного стола, бил кулаком по крашеному полотну императорского портрета. Наискось от него, в углу, дымилась серыми ползучими дымками огромная груда бумаг, выброшенная из разбитых шкафов. Секунда - сквозь дым высоко уже взмыли вверх веселые, злорадные, желтые огоньки. Кругом, толкаясь плечами, теснятся люди, наперебой бросают в костер обломки... бумагу... Одна обернулась... Марина не сразу поверила глазу: бледное, за ночь одну исхудавшее до кости лицо.

– Наташа!

Наташа швырнула в огонь толстое синее "дело" и, пошатнувшись, пошла к Марине. Подошла, обхватила и замерла.

В лицо дохнуло жаром. Огонь костра крутил уже столбом, под самый потолок. Грузчик опрокинул в пламя судейский, красным застланный стол.

– Айда! Спекемся.

Марина очнулась. Она крикнула грузчику:

– Что вы наделали!.. Надо тушить!

– Тушить?
– грузчик даже руки опустил от удивления.
– С какой еще радости? По шкафам тут чего? Каторга да тюрьма... людям.

Он подгреб ногою к огню ворохом набросанные бумаги и вышел. Из коридора клубом ворвался дым.

– Пойдем, - шепнула Наташа.
– Скорей... По всему же дому жгут... Сгорим, в самом деле.

Мимо опрометью уже мчались люди... На всем пути из дверей, прочерчивая по полу черные, узкие, змейкою, полосы, - огонь.

На лестнице давка. Молчаливая, только ноги стучат. Выбитая проломом дверь. Снег. Улица. Медные каски пожарных. Бочки, трубы в тесном сплошном кольце людей.

Брандмейстер, грузный и красный, что-то кричал с приступки, держась за насос. Парень в рабочей куртушке привстал на тумбу, как раз против пожарной машины, смазывая с лица ладонью копоть.

– Тушить? Шалишь, браток. Не для того жгем, чтобы тушили.

Опять прокричал брандмейстер. Кругом загрохотал смех.

Серые сытые лошади трясли гривами. Их гладили по широким, прямым, славным лбам.

– Сметаной их, что ли, кормят? Какие гладкие!

Глава 42

Царские наступают

От дальнего перекрестка - крик. Толпа обернула головы.

– Солдаты идут. С Пантелеймонской. Конные!

– Ура! Ур-ра-а-а!

Стронулись, сдвинулись встречать. Но крик приветственный смолк, когда показалась голова колонны. Офицер, трубач, значок. За ними - шеренги, шеренги... Шашки наголо, шестеро в ряд. Хмурые лица. Опять офицеры.