Николай заканчивал уже:

– ...До трех часов сегодняшнего дня я думал отречься в пользу сына, Алексея. Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила. Надеюсь, вы поймете чувства отца. Мне слишком трудно было бы расстаться с сыном, тем более, что его здоровье, как вам известно...

Бездумные, пустые глаза уставились на Гучкова.

Гучков забормотал невнятно какие-то возражения. Слишком невнятно. Что-то насчет Государственной думы и основных законов. И опять Николай не дал ему говорить. Он перебил:

– У вас имеется проект моего отречения?

Текст был, конечно. Над ним трудились самые искушенные перья кадетских юристов. К редакции приложили руку все лучшие политики Думы, потому что он долго не давался, этот текст.

Николай принял от Гучкова бумагу и стал читать. Ни морщинки на лбу, ни складки у губ. Глаза пустые и бездумные по-прежнему.

Гучков внутренне дрогнул. Ему показалось, что и он и другие до сей поры не понимали этого человека. Его считали дурачком, бесхарактерным... А если бесхарактерность эта только маска была и под ней - опасный, на все, на всякое злодейство способный человек, - "злой карлик", как зовет его Свечин? Свечин знает: он долго был при нем. И судьбу этого человека не так легко, не так просто решить, как казалось. Тем более, что за ним императрица. А эта гессенская немка во имя власти способна на все...

Николай кончил и сложил твердый, толстой бумаги лист.

– Это не то, - сказал он, и лицо стало скучающим и ленивым.
– Нужен другой документ.

Он встал и вышел.

Глава 54

Росчерк пера

Гучков, взволнованный, обратился к Рузскому: генерал - худой, бледный, два Георгия на походном генерал-адъютантском, с вензелями и акселыбантом, френче - только что вошел в салон.

– В чем дело, Николай Владимирович? Почему отречение и за цесаревича?

Он подхватил Рузского под руку, отвел в дальний угол салона.

– Тут... какой-то ход. Мы ж условились с генералом Алексеевым, что он и командующие фронтами дадут телеграммы царю о необходимости отречения в пользу Алексея, при регентстве Михаила. А вместо этого... извольте видеть! Я чувствую подвох, но в чем он и... с чьей стороны - понять не могу.

Рузский сказал успокоительно:

– Зачем "подвох"? Телеграммы своевременно были получены, Михаил Васильевич точнейшим образом выполнил обещание насчет "голоса фронта". И государь первоначально согласился. Но потом передумал.

– Почему? В этом вся суть!

Рузский пожал плечами.

– В чужую душу не заглянешь. Мне лично он сказал: "Зачем рисковать бэби в такую смутную эпоху. Пусть эту кашу расхлебывает Михаил один".

Шульгин, подойдя, слушал.

– Император так и сказал, насчет каши?

Рузский наклонил утвердительно голову. Шульгин отвернулся, скрывая улыбку.

Государственная, богом вдохновленная мудрость! Конечно, так: в девятьсот пятом царь спас монархию, бросив бумажку о свободах "конституция". Сейчас он выбрасывает в горланящие пасти бумажку об отречении. Цена обоим манифестам одна. Михаил "расхлебает кашу" - не для Алексея даже, для самого Николая, Они будут еще припадать к священным стопам величества - гучковские потомки. Потомки, потому что самого Гучкова повесит же царь, наконец! Не Гучковым и Коноваловым сломать вековой престол! Но если не им, то кому же?

Только бы сейчас, когда чернь бушует еще, суметь охранить августейших... На заводах выносили уже резолюции о суде над царем. Но суд - это казнь. Если б можно было куда-нибудь прочь из России подальше, пока здесь все войдет в колею. В Англию? Английский король - близкий родственник... Если в Англию, в самом деле? Негласно и, быстро. Надо сказать Родзянко...

Дверь открылась опять. Николай переступил порог, держа отпечатанный на машинке листок.

– Вот.

Шульгин и Гучков наклонились над документом. Буквы рябили в глазах, путаясь, - читать приходилось сбоку, так как Николай, садясь, положил бумагу прямо перед собой. Он обмакнул перо и подписал всегдашним крупным росчерком. Затем встал, пожал едва ощутимым пожатием руку Шульгину, кивнул Небрежно Гучкову и пошел к выходу. Явно его не интересовало мнение думцев.

Обида сняла волнение Гучкова. Он сказал очень громко:

– Виноват...

Николай обернулся. На лбу легла складка. Гучков запнулся. Глаза заметались растерянно. Голос опять стал почтительным.

– В целях скорейшего восстановления спокойствия необходимо немедленное вступление в должность нового кабинета министров. Мы просили бы вас поэтому подписать рескрипт о назначении князя Львова председателем совета министров и великого князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим.

На секунду что-то неуловимое мелькнуло в глазах Николая. Неуловимое. Потому что тотчас же, с прежним равнодушием, Он приподнял плечо.

– Я не понимаю вас. Отречение состоялось. Какую силу может иметь указ, подписанный... бывшим. Пусть Михаил подпишет.

В самом деле. Надо было раньше. Но раньше - память пропала. С Михаилом будет еще волокита. Провозглашение, манифест о вступлении. А время не ждет. Ни лишнего часа.

Выручил Рузский.

Он сказал вкрадчиво:

– Но ведь рескрипт можно пометить... более ранней датой. Скажем: дан в два часа дня.