Майор кивает, уходит.

– Слушаем соображение, – обращается Пал Палыч к Куркову.

– Скорее, даже ощущение… – начинает тот.

– Соображение про ощущение, – хмыкает Томин, догадываясь, что камешек готовится в его огород.

В ответ Курков высказывается резче, чем собирался:

– Уровень преступности серьезней, чем мы считаем. Мы все по старинке, этакая сыскная романтика. Пойдем на малину, подружимся с урками, раскроем их злодейс­кие планы!

– Ишь! – сердито изумляется Томин. – Как же, не отработав фигурантов, двигаться дальше?! Повальная об­лава? «На всех перекрестках поставить турникеты»?

– А ваше мнение? – любопытствует Пал Палыч у Сажина.

– Насчет романтики Коля перегнул. Но я и от других ребят слышал: в среднем мы идем на порядок ниже, чем матерые преступники.

– Паша, никакого уважения к нашим сединам!

Телефонный звонок.

– Знаменский… Ясно. Через пять минут освобожда­юсь.

– И что считаете нужным делать? – спрашивает он Куркова.

– Научиться думать с опережением. А то, когда обви­нительное заключение пишем, только тогда соображаем до конца: вон как у них все было!

– С опережением – это прекрасно. Но пока не прово­ронить бы партию наркотиков. Займитесь Снегиревым. И дядей Мишей! – оборачивается Пал Палым к Томину.

– Что касается Есимгалиева, то с момента приезда чтоб он был под колпаком, Паша. При передаче товара брать с поличным!

На первом этаже КСИБЗа Хомутова вешает большую фотографию одного из «мальчиков» в траурной рамке. Рядом напарник погибшего – голова забинтована, руки на перевязи.

Тут же молча стоят Коваль, Крушанский, Коля, Фе­ликс и группа «псов».

– Наших было двое, тех пятеро, – вздыхает Хомуто­ва. – Хороший мальчик.

– Жене пятьдесят тысяч, – распоряжается Коваль в сторону Крушанского. – А ему, – про забинтованно­го, – лечебные и премию.

Коваль удостаивает пострадавшего рукопожатием и направляется наверх, на ходу говоря Хомутовой:

– Увеличивай штат своих мальчиков. Как московские дела?

– Осталось трое оптовиков. Жесткие мужики, наде­ются устоять. Другие все готовы на наши условия.

– А те, значит, не боятся… – Смелость Ковалю им­понирует. – Попробуй мирные переговоры.

Хомутова кивает и отстает. Ее окликает Коля:

– Люба, ты запретила держать траву в банкетном зале?

– Конечно. Мало ли что.

– Куда же складывать?

– Думайте. Я отвечаю за безопасность.

Коля догоняет патрона у двери кабинета.

– Олег Иваныч, скоро большой привоз, а девать некуда. Можно сюда хоть временно?

– Это наш офис. Здесь принимаем людей со всего Союза. Имеем право работать в комфорте, а не под лест­ницей. Насчет складирования были же идеи.

– Крушанский не финансирует.

– Как всегда, подводят смежники? – усмехается Ко­валь и, чувствуя, что разговор примет общий характер, приглашает всех войти.

– А время жмет, – поддерживает Колю Феликс. – Началось сезонное колебание цен, зимой будут перебои с поставками.

– Нет надежного варианта, – ворчит Крушанс­кий. – Последнее предложение Феликса – подвалы гауптвахты.

Коваль взглядывает на Феликса с веселым одобре­нием:

– Под защитой гарнизона?

– Не люблю, когда вы связываетесь с военными, – говорит Крушанский. – Там, где могут вызвать наряд с автоматами… Я перестраховщик, меня это не устраивает. И потом, нельзя сосредоточивать в одном месте. Провод­ка загорится, молния ударит…

– Налетит ураган, случится землетрясение, – в тон ему продолжает Феликс.

Хомутова настроена юмористически к мучающим их проблемам и держится по-домашнему, что-то прибирая в кабинете Коваля.

Крушанский игнорирует реплику Феликса, гнет свое:

– Нужен запас на пять-шесть миллионов. Потеря его помимо финансового удара повлечет крупные дело­вые осложнения. Монополизируя рынок, мы получаем на руки готовую сеть розничных торговцев с их клиен­турой.

– Короче, Крушанский.

– Минуту, Олег Иваныч. И мы берем на себя обяза­тельство их снабжать. Если не выполним, у нас с вами получится не бизнес, а борьба с наркоманией, хе-хе…

Никем не оценена попытка Крушанского сострить. Его воспринимают как полномочного, но нудного бух­галтера фирмы, хотя это не единственная его ипостась.

– Нужны несколько мелких хранилищ.

– Сплошное благоразумие, – скучает Коваль. – Но прав.

– Раз пошел глобальный разговор… потянем ли мы весь рынок? Жуть берет, сколько они дряни выжирают. За народ страшно! – вырывается у Коли.