Шрифт:
Покачнулся, добрался до стены дома, оперся.
Народу снует мало, не оглянется. Только очень пожилая женщина, которая сама еле передвигается и потому более чутка на физическую немощь, спрашивает обеспокоенно:
– Гражданин, вам нехорошо? Гражданин!
Снегирев падает.
И вот вокруг тела небольшая толпа. Голоса:
– «Скорую» надо!
– Где тут телефон?
– Что это с ним?
– Сердце, наверно.
– Надо же, молодой еще…
– Вот так работаем, работаем, себя не жалеем, а потом хлоп – и готово!
Машина Коваля неторопливо едет по набережной мимо Андроникова монастыря в сторону Сокольников. Неспрямленная Яуза здесь живописно извивается, старые горбатые мостики соединяют берега, справа поднимаются высокие зеленые откосы.
Приятная, уютная дорога, а для Коваля приятная вдвойне, потому что ведет она к дому любимой женщины. Зовут ее тоже Вероникой, как и жену Ардабьева.
На заднем сиденье невозмутимая пара плечом к плечу – «псы» Хомутовой. Настроение, в котором пребывает Коваль, отчетливо не вяжется со зловещим смыслом этих фигур.
Он тормозит и выходит у крошечного островка с домиком – вероятно, какая-то станция речной службы. В центре современного города прямо-таки диккенсовская идиллия, отрешенность от суеты, уединение, покой. Ульи желтеют, собаки слоняются.
Созерцание островка для Коваля – окончательное переключение, подготовка к тому, чтобы появиться у Вероники иным человеком: ласковым, раскованным, легким.
…Он звонит в дверь – из коридора вылетает Вероника и по-девчоночьи виснет у него на шее.
– Ой, как я соскучила-ась! Три недели… ненавижу твои командировки!..
– Теперь долго не поеду.
Вероника тащит его в комнату и начинает танцевать вокруг, припевая: «Олежка вернулся, вернулся, вернулся!» Танцует не потому, что Коваль ею любуется, а скорее для себя – от радости, от юной непоседливости, – и останавливается, только когда замолкает служившая аккомпанементом музыка из телевизора.
– Ты прямо с дороги?
– Нет, побывал в конторе.
Что-то мелькнуло, видно, в лице, и она уловила:
– Неприятности?
– Чуткая моя девочка. Да, пришлось… уволить одного сотрудника.
– И теперь жалко?
– В незапамятные времена мы были друзьями. Взял его к себе, и вот ошибся. Ладно, пустяки…
Грубым дается радость.Нежным дается печаль.Мне ничего не надо.Мне никого не жаль.– «Жаль мне себя немного, – вторит Ковалю Вика, – Жаль мне бездомных собак…» Удивительно, что ты любишь Есенина, – говорит она. – Ты такой волевой, сильный. А впрочем… я о тебе ничего не знаю.
– Больше всех.
– Ничего! Даже где ты работаешь.
– Директор КСИБЗ-6, – шутливо представляется Коваль.
– КСИБЗ? Как это расшифровать?
– Понятия не имею. Никто на свете не знает.
– Да ну тебя! – смеется Вика и перескакивает на другое: – Ой, Олег, я разбила твою японскую вазу!.. Ругаться будешь?
Вид у нее виноватый, против чего Коваль решительно протестует:
– Вика, здесь все твое!
– Но ты же покупал!
– Все твое! Хоть в окно выкини! И никогда больше не извиняйся. Что без меня делала?
– С тоски подыхала. Разрешил бы работать пойти?
– Чтобы ты опять слушалась дурака-начальника? Смотри сюда, – Коваль держит на ладони коробочку. В коробочке кольцо. Вероника смеется:
– Еще кольцо? Олег, я кругом окольцована!
Все вокруг свидетельствует о его стремлении создать здесь райское гнездышко. Обстановка квартиры нестандартна, много картин, шкуры, изысканная посуда за стеклами серванта. Причем упор не на явную роскошь, а на артистизм и коллекционность.
Курков входит к Знаменскому.
– Звали, товарищ полковник?
– Звал. Мне тут привезли материал на наркомана Демидова. На днях он попал под машину. Да вы сядьте. Жена Демидова тоже кололась, сейчас в роддоме. Надо найти в каком и осторожненько попробовать выяснить вот что: кто из оптовых продавцов снабжал ее мужа. Судя по тому, сколько при Демидове было денег и наркотиков, поставщик – крупная фигура.
Курков приближается к зданию роддома.
Затем – уже в белом халате – стучит в кабинет зама главного врача и скрывается там.