Пока Вася носил воду, собачий корм оттаял, и он понес его собакам.

— Ну пошли, пошли! — отбивался Вася от собак, которые, наевшись, лезли к нему обниматься и норовили лизнуть в лицо.

Анисья, стоя в дверях, ахала и приговаривала:

— Что ж такое? Николи они так не ласкались ни к кому!

— Кхи-кхи-кхи, — раздался сзади Анисьи кашель хозяина. Пармен Ефимович самодовольно улыбался. — Собака зверь чуткий. К плохому человеку ни за что ласкаться не станет. Это и в науке доказано... Значит, хорош мальчонка попался, не жиган какой-нибудь.

— Работящий! Минутки не посидит! — горячо подхватила Анисья и, умильно вздохнув, польстила: — У вас, Пармен Ефимович, все говорят, золотой глазок на людей!

— Подь-ка сюда! — подозвал хозяин Васю. — Вот тебе на леденчики! — Он» сунул Васе серебряный гривенник.

— За то даю, что вижу твою жалость к тварям бессловесным. О-хо-хо-хо! Воистину в писании сказано: «Блажен муж, иже и скоты милует». Что теперь тебе надо ответить? — уставился он на Васю.

Из-за спины хозяина высунулась смеющаяся Шура.

— Аминь, — подсказала она одними губами.

— Аминь? — вопросительно повторил Вася.

— Смышлен!

Весть о том, что Васю отдали Залогину, переполошила всех ребят. Собравшись на углу, они опасливо косились на каменный дом и взволнованно обсуждали происшедшее. Васята влез на спину Гриши Бумагина, уцепился за верх забора, но в ту же минуту там загромыхали цепи и так яростно залаяли собаки, что Васята соскочил, не решившись заглянуть на страшный двор. Сколько ни прислушивались ребята, голоса Васи слышно не было. Полные самых мрачных предчувствий, они топтались около мостика, по которому обязательно должен пройти Вася, возвращаясь домой.

— Помните, как колдун летом Еньку разул? — вспомнил кто-то.

Перед лавкой Залогина был палисадник, в котором росли высокие желтые цветы — золотые шары. Один раз Енька не удержалась, просунула руку и сорвала один цветок. В ту же минуту ее крепко ухватили за ухо. Это был сам Залогин.

— Ты зачем цветы рвешь?

Енька, обомлев от испуга, прошептала:

— Он красивенький...

— Разувайся, сопливка! — приказал колдун и сам сдернул с Еньки башмаки. Эти башмаки принесла Еньке мать. Она кому-то стирала, и с нею расплатились всяким старьем. Башмаки были почти новые, и Енька ужасно форсила.

Залогин унес их в лавку. Енька бросилась за ним. В дверях стоял приказчик и, задрав ногу, загораживал вход. Енька била кулаками по сапогу приказчика, пытаясь даже укусить его.

— Отдай башмаки, колдун, колдун! Отдай башмаки! — кричала она, заливаясь слезами.

Залогин что-то сказал приказчику, и тот, повернув Еньку за плечи, толкнул коленкой под зад так, что она растянулась на мостовой.

Енькина мать несколько дней ходила кланяться колдуну, чтобы он отдал башмаки.

Наконец Залогин выкинул их за порог, да еще и осрамил: «Воровку растишь!»

...Давно уже пробежал фонарщик с лесенкой, зажигая уличные фонари. Ребята продрогли и поодиночке стали расходиться, а Васи все не было.

Оставшись один, Васята начал бегать взад и вперед по мостику, чтобы маленько согреться. Потом, присвистывая, затоптался на одном месте. Наконец, уморившись, прижался к столбику и стал покорно мерзнуть.

Вася шел задумавшись, низко опустив голову. Он даже вздрогнул, когда к нему подбежал Васята.

— Вась! Я тут давно тебя дожидаюсь! Ну как? Он тебя не бил, колдун-то?

— Ничего! — тряхнул Вася головой. — Пойдем к нам, я все расскажу!

И оттого, что здесь его встретил верный друг Васята, а там остались такие хорошие Анисья и Шура, Васе стало легко и весело.

На работу надо было приходить чуть свет. Наносив воды и дров, Вася растапливал все три печки, обогревающие комнаты. К шести часам утра, когда подымался хозяин, в доме было уже тепло. А с семи часов начиналась «карусель» — как называла Шура Васину маяту.

— Вася, слазь в погребицу...

— Вася, пойдем полы воском натирать...

— Вася, хозяйка зовет...

Вася убирал с Шурой комнаты, мыл окна, колол дрова, чистил конюшню, снова носил воду на кухню, палил свиные головы на холодец, щипал гусей, кур — у Залогиных каждый день к обеду собирались гости — и не меньше пяти раз ставил самовар.

К концу дня Анисья силком заставляла его что-нибудь съесть. А придя домой, Вася, как столетний старик, сразу же лез на печь — спать.

Иногда Васе казалось, что он всю жизнь только и делал, что был на побегушках. День за днем, месяц за месяцем проходило время.