В Турции так не извернешься. Зимы здесь прохладные - не сказать, что вообще уж студеные, так, поздняя осень в средней полосе, - однако в горах и предгорьях, на каменистых склонах, без стен, которые оградят от пронизывающего ветра и топлива, чтобы хоть чуточку отогреться, долго не протянешь. А если еще и еды нет, то стопроцентно околеешь.

Еда у Генки была. Припрятанная в куче веток и кизяка, вместе с рацией, оружием и биноклем. Им с Рудольфом фон Карловым удалось отыскать недалеко от облюбованного наблюдательного пункта небольшую пещерку, не пещерку даже - так, выемку в скале. А вот одежды теплой не было. Маскируясь под оборванцев-беженцев, которых согнала с насиженного места война, они намотали на себя множество грязных ношенных тряпок, бывших когда-то, наверное, одеждой (не за всю ткань, которая была на нем Кудрин смог бы в этом плане поручиться), однако тепло эти эрзац-костюмы держали плохо. Старая ткань была полна дыр и дырочек, расползалась от ветхости, да и изношена по большей части была до полной прозрачности.

– Л-легенда-да, blin-kompot.
– пробормотал Гена, исполняя зубами партию кастаньет во фламенко.
– Почему нельзя вести разведку притворяясь каким ни будь barinom, а не такой вот босотой? И подальше от места боевых действий, в тепле и уюте.

– Что поделать, послали б на разведку в Антарктиду, пришлось бы притвориться пингвинами.
– ответил Руди, тоже синий от холода.
– Их там полно. А здесь полно таких вот бедолаг.

Много в эти дни было в разоренной боевыми действиями Центральной и Южной Турции неприкаянных скитальцев в обносках, чьи дома были разрушены, семьи погибли или потерялись, которых некому было обогреть и приютить. Гораздо больше, не в пример прошлому году.

Некоторые скитались в одиночку, заглядывая в лица встречных воспаленными, слезящимися, голодными умоляющими глазами, трясущимися грязными руками пытающихся ухватить за край одежды каждого, кто казался им чуть более сытым, жалобными слабыми голосами вымаливая себе хоть кроху хлеба на пропитание. Одиночки, правда, в горах и предгорьях долго не жили, тянулись или к жилью, или к лесам, как зайцы обгладывали там кору на деревьях, а если сильно везло, могли и поймать себе на ужин чего - зайчика там, или мышонка…

В самом начале парням попался один такой. Изможденный, тощий словно скелет, он был еще теплый, когда Рудольф и Гена наткнулись на его тело.

Он лежал на спине, запрокинув лысую, обтянутую кожей голову к небу и перед кончиной видимо мучился голодухой, а не дурацкими мыслями, каковые приходят в голову всяким там князьям на поле Аустерлица. В зубах у него, гнилых, изъеденных цингой или кариесом (а может статься, и тем, и другим и еще кучей хворей) застряло несколько изжеванных сухих травинок, а в костлявом кулаке был целый пучок, изжеванной, с мятыми, разлохмаченными но так и не перекушенными стеблями.

Иные из бродяг собирались в целые шайки и промышляли грабежом, нападая другой раз даже на маленькие деревеньки. В большинстве случаев крестьянам удавалось от них отбиваться, но иногда удача улыбалась оборванцам, и тогда уцелевшие защитники, лишившиеся и еды, и крова, пополняли огромную массу скитальцев. Тем же, кто попадался им на дороге спастись, как правило не удавалось - человека лишали всего, даже жалких его обносков, и он умирал не столько от побоев, сколько от холода.

Долго, правда, такие банды не держались. Робинов из Локсли, умных и удачливых бандитов, среди них как-то не оказалось, так что в один, далеко не прекрасный день дело в них доходило до людоедства, а там уж вступал в силу закон крысиной стаи. После убийства и съедения нескольких человек из числа своих же (чего мясу пропадать-то?), бродяги, не дожидаясь появления среди них полноценного «крысиного волка» разбегались в разные стороны. Голоднее, зато можно спать спокойно, не ждать, когда тебе ночью глотку перережут.

Но большинство скиталось, перебиваясь то небольшими честными заработками там, где еще требовались рабочие руки, то подаянием от тех, кому еще было что дать, то помоями с солдатских кухонь, группками по два-семь человек. Обычно это были семьи, бывшие соседи, или иным образом еще до войны связанные как-то между собой люди. В таких группах, впрочем, случаи людоедства тоже случались - голод не тётка.

Под видом такой вот «группы», старшего и младшего братьев, и были заброшены для разведки фон Карлов и Кудрин/Гудериан. Кто заподозрит в шпионах двух мальчишек-оборванцев?

– Лучше уж в Антарктиду.
– Генка шмыгнул носом.
– Хочу быть этим, витязем в пингвиньей шкуре. Тепло, и не промокает.

– Нишкни.
– Рудольф поднял руку, призывая напарника к тишине.
– Слышишь? Моторы. Дуй быстро за биноклем!

Когда Гена вернулся к наблюдательному посту за валуном - покуда бегал и согрелся немного даже, - гул моторов автомобильной колонны был уже отчетливо слышен. Вскоре на дороге появилась и она сама.

– Наши.
– констатировал фон Карлов очевидный факт. Грузовики были немецкие, это Кудрин разглядел и сам.
– Горнострелки.

– Да?
– Генка отнял у товарища бинокль, ничуть не смутившись такой мелочью, что тот старше не только по возрасту, но и по званию, и некоторое время вглядывался в него, затем странно хмыкнул.
– Да, горнострелки. И очень знакомые горнострелки. Первый батальон сотого горного. Вон, в кабине головной машины Бюндель баранку крутит. А рядом с ним оберлейтенант фон Берне. Поздороваться спустимся?

– Вообще-то не положено.
– фон Карлов замялся.
– За полторы недели лазанья по горам все ему порядком осточертело, хотелось пообщаться не только с другом, но и другими людьми, такими же немцами, послушать новостей, поесть по-людски в конце-то концов…