Шрифт:
Бобыль сдернул шапку с головы, швырнул ее на сундучок, перекрестился.
Авдотья икнула – только что обильно откушала – и прибавила голос на мужика:
– Пошто святое место поганишь, нечестивец?
– Чать не икона, матушка Авдотья. Пущай полежит мой колпак на сундучке.
– Ишь, чего удумал. Там дела княжьи, а он свой колпак дырявый…
– Уж ты прости меня, непутевого, матушка. Я ведь запросто, по-мужичьи… Кошечку-голубушку тебе в подарок принес, – с низким поклоном высказал Афоня и убрал шапку с сундучка.
Баба сползла с кресла, встала посреди избы, подперев толстыми ручищами крутые бедра. Глаза ее потеплели, лицо расползлось в довольной глуповатой улыбке.
Афоня вытряхнул из мешка большого пушистого кота, молвил умильно:
– Смирен, разумен. Для тебя, матушка, кормил да лелеял. Одна ты у нас на селе милостивица. Сохрани тебя, осподь.
Авдотье кот явно по душе пришелся. Потянулась в поставец за деньгами.
– Вот тебе алтын, мужичок. Потешил, ишь какой котик справный…
Афоня, посмеиваясь, вышел из приказчиковой избы. Брел по дороге, думал: «Удачный день. Теперь знаю, где порядные грамотки хранятся… А батюшка Лаврентий наищется своего кота, хе-хе».
А дождь все моросил да моросил.
Глава 9 КНЯЗЬ НА ОХОТЕ
На князе – легкий темно-зеленый кафтан, высокие болотные сапоги, на голове – крестьянский колпак. За кожаным поясом – пистоль в два ствола и охотничий нож, за спиной – тугой лук й колчан со стрелами.
Гаврила, заранее предупрежденный Тимохой, спешно вышел из сторожки, низко поклонился.
– Мост спущен. Удачливой охоты, батюшка князь.
Телятевский погрозил ему кулаком:
– Чего-то опухший весь. Опять с сулейкой в дозоре стоишь?
– Упаси бог, отец родной. Теперь этот грех за мной не водится. Справно службу несу, – поспешил заверить князя Гаврила.
– Ужо вот проверю, – строго произнес Телятевский и зашагал по настилу.
Когда князь скрылся в лесу, дозорный соединил мост, пришел в сторожку, вытащил из-под овчины скляницу, понюхал, крякнул и забурчал пространно:
– Ох, свирепа зеленая. И выпить бы надо, да князь не велит… А кой седни день по святцам? 36
Вышел из избушки. Неподалеку от моста, под крутояром рыбачил псаломщик Паисий. Худенький, тщедушный, с козлиной бородкой, в рваном подряснике застыл, согнувшись крючком возле ракитового куста.
«Клюет у Паисия. Видно, батюшка Лаврентий свежей ушицы похлебать захотел», – подумал дозорный.
Гаврила зевнул, мелко перекрестил рот, чтобы плутоватый черт не забрался в невинную душу, и вдруг рявкнул на всю Москву-реку:
– Эгей, христов человек! Кой седни день?
Псаломщик с перепугу качнулся, выронил удилище и
смиренно изрек:
– Лукерья-комарница…
Однако Паисий спохватился, повернулся к Гавриле и, вздымая в небо кулачки, осерчало и тонко закричал:
– Изыди, сатана! Прокляну, невер окаянный! Леща спугнул, нечестивец. Гореть тебе в геенне огненной!
Гаврила захохотал во все горло, а Паисий скинул ичиги, засучил порты, поддернул подрясник и залез по колени в воду, вылавливая удилище.
Вдоволь насмеявшись, Гаврила вошел в избушку и снова потянулся за скляницей.
– Святые угодники на пьяниц угодливы – что ни день, то праздник. Знавал я когда-то одну Лукерью. Ох, ядрена баба. Да и я был горазд. Оное и помянуть не грех, хе-хе…
…А князь тем временем по протоке ручья пробирался к нелидовским озерам, забираясь в глубь леса. Тимоха и Якушка шли впереди, раздвигали ветви, топтали бурьян, папоротник, продирались через кусты ивняка и орешника.
Через полчаса вышли к озеру, густо поросшему ракитником, хвощом, камышом и осокой.
Под темными, угрюмыми елями – едва приметный шалаш. Соорудил его три дня назад Якушка. Закидал еловыми лапами, оставив лишь два смотровых оконца для охотников.
Князь расстегнул кафтан, вдохнул пьянящий весенний воздух, прислонился спищш к дереву и произнес довольно:
– Зело вольготно здесь!
Окружали озеро мохнатые зеленые ели, величавые сосны, кудрявые березки.
Андрей Андреевич и Якушка залезли в шалаш, наладили самострелы, затаились. Тимоха снял сапоги и потихоньку спустился в густые прибрежные камыши.