Шрифт:
Всю ночь сидели в засаде княжьи люди. Рано утром пятидесятник собрал дружину и повелел ей идти в розыски по лесу.
– Притомились мы, Мамон Ерофеич. Дозволь немного соснуть, – хмуро сказал десятник.
Пятидесятник, взлохмаченный, с распухшим лицом, молвил строго:
1" – Отоспитесь в хоромах. Коней на заимке оставьте да сейчас же ступайте и ищите беглый люд. Глядите в оба. У мужиков самопалы могут быть.
Дружинники недовольно переглянулись и подались в лес.
Матвей бродил по пчельнику, думал в тревоге: «Не чаял я, что Мамон засаду выставит. Василиса, поди, вчера к дозорной ели пробиралась. Нешто ее ратники не приметили? А может, дочка в ином месте ночь коротала. Как она там, осподи? Кругом зверье, медведи бродят. Задерут, неровен час…»
А Василиса и впрямь едва не угодила в руки княжьих людей. Когда в лесу стемнело, девушка подкралась к заветной ели, тихонько вскарабкалась по трем обрубленным сучьям на плетеный настил, укрылась овчиной и вдруг услышала неподалеку от дерева богатырский храп караульного ратника.
Василиса осторожно раздвинула ветви, пытаясь разглядеть внизу спящего, но тщетно – густая ночная мгла окутала заросли, лога и мочажины.
«Затаился ратник да уснул. Видимо, крестьян выискивают. А может, и до меня Мамону дело есть. Не дознался ли где, что я беглянка. Ой, худо будет. Уж не сойти ли с дерева, а то могут заприметить на зорьке. А куда пойдешь? Жутко ночью в лесу. Того и гляди, леший дубинкой пристукнет, либо русалки в болото затащат, а то и рысь на грудь кинется… Нет, уж лучше на дереве переночевать, а чуть заря займется – снова в лес уйти», – раздумывала Василиса.
Тихо в лесу, лишь где-то вдали, за заимкой, тревожно и гулко ухает филин да каркает ворон, забившись в глухую трущобу.
Уснула Василиса да так крепко, что и зорьку свою во сне проглядела. Разбудила ее рыжая пушистая белка. Скакнул зверек с соседней ели на мохнатую лапу, та скользнула по девичьему лицу и снова выпрямилась – белка метнулась назад.
Василиса вздрогнула, подняла голову. Багровое солнце уже наполовину поднялось над бором. Девушка откинула овчину, слегка приподняла ветви, глянула вниз, но ратника не было.
Но вот затрещал валежник, из дремучих зарослей вышел к дозорной ели старый бортник. Поднял бороду, но за зелеными, развесистыми ветвями ни настила, ни Василисы не видно. Спросил тихо:
– Здесь, дочка?
– Тут, дедушка, – отозвалась Василиса и спустилась на землю.
Матвей сунул ей в руки узелок и заговорил вполголоса:
– Чудом ты сохранилась, дочка. Почитай, дозорный под самой елью сидел. Тут варево. Поешь и снова уходи. Когда княжьи люди сойдут, я три раза из самопала пальну. А сейчас на дереве оставаться опасно. Вокруг заимки ратные люди шастают. Спозаранку в леса ушли да вскоре, поди, возвернутся. Ступай, дочка, на озера. Туда Мамон не заявится. Ha-ко вот лук да колчан со стрелами и уток там погляди. Потом вдвоем на озеро наведаемся… Ну, я в избу пойду, как бы Мамон не хватился.
Василиса поснедала и едва приметной тропкой пошла к озерам. Здесь Василиса и набрела на охотников.
Хорошо еще старый бортник лесную тропу указал, а то бы настигли ее княжьи люди.
А к вечеру, взобравшись на высокую сосну, снова заметила девушка клубы дыма, поднявшиеся над заимкой.
«Ратные люди еще у деда. Ужель меня ищут? Придется на сосне всю ночь коротать», – тоскливо подумала Василиса.
Глава 11 НЕЗВАНЫЕ ГОСТИ
А на Матвеевой заимке до полудня было тихо. Мамон отлеживался на лавке. Возле него суетилась Матрена, прикладывая примочки на медовом взваре. Пятидесятнику полегчало, лицо спало, глаза прорезались.
– Медок ото всего излечивает, батюшка, – ворковала старуха. – Ибо мед есть сок с розы небесной, который божии пчелки собирают во время доброе. И оттого имеет в себе силу велику.
– Полно врать, старуха, в полудреме проворчал Мамон.
– Грешно так сказывать, милостивец. Мед всяким ранам смрадным пособляет, очам затемнение отдаляет, воду мочевую порушает, живот обмягчает, кашлючим помог$$т, ядовитое укушение уздравляет, – напевно, словно молитву, промолвила Матрена.
В сенях послышались торопливые шаги. В избу ввалился десятник в грязных сырых сапогах.
– Заприметили мужика, Мамон Ерофеич. На речушке рыбу вентерем 39 ловил. Мы за ним, а он к болоту кинулся и в камыши.
– Так словили?
Десятник кашлянул в пегую бороду, замялся возле двери.
– А он тово, Мамон Ерофеич… Сбег, одним словом. Все болото облазили…
– У-У, раззява! Тебе не дружину водить, а у кобылы под хвостом чистить! – возбранился Мамон, поднимаясь с лавки. – Веди на болото. Сам мужика ловить буду.