– У нас в семье хилых не водится, здоровьем никого бог не обидел, – похвалялся князь.

Правду сказал Семен Никитович. Дочь его так и пы-шела здоровьем. И красотой взяла, и умом, и нравом веселым.

«Ежели мне сына подарит – всей Москве гулять. А Елене любую забаву разрешу, пусть потешится. Даже на коня посажу, озорницу», – с улыбкой размышлял Телятевский.

Князь зашагал к шалашу и услышал, как возле костра Тимоха рассказывал Якушке:

– Я ее из самопала едва не сразил. За ведьму лесо-вицу принял. А у бортника вновь повстречал. Ну и краля, скажу я тебе…

Андрей Андреевич подошел к костру, съел пахнущую дымом горячую утку и порешил:

– Веди к бортнику, Тимоха. Глухариную потеху будем справлять.

Василиса второй день пряталась в лесу. Так старый бортник повелел. Девушка перед этим сидела на дозорной ели и заметила на лесной дороге всадников.

.v- Мамон с дружиной едет. Чую, недобрый он человек. Прихвати с собой нож да самопал для береженья и ступай, дочка, в лес. Коли Мамон у меня .в ночлег встанет – в избушку не ходи. Я тебе знак дам – костер запалю. Узришь к вечеру дым – на дозорной ели ночь коротай. Да, гляди, с ратником не столкнись, – озабоченно проговорил Матвей.

Василиса зашла в избу, сняла со стены самопал да охотничий нож и, распрощавшись со стариками, побрела в глухой бор.

Бортник прошел на пчельник к дозорной ели.

«Берсеня упредить забыл. Неровен час, заявится на заимку и – прощай его головушка. Один привык в избушку ходить», – в тревоге подумал Матвей, взбираясь на дерево. Вступил на плетеный настил и потянул на себя веревку. На самой вершине ели сдвинулась поперек ствола мохнатая лапа, обозначив зеленый крест из ветвей.

– Вот теперь пущай и Мамон наведывается. Федьке издалека крест виден, не прозевает.

Княжий дружинник, оставив вокруг заимки в ельнике засаду, подъехал верхом на коне к пчельнику.

– Убери коня, родимый, – предостерег Мамона бортник, выходя навстречу.

– Это пошто? – хмуро вопросил пятидесятник.

– Пчела теперь на конский запах сердита. Жалить зачнет.

– Полно чудить, старик, – отмахнулся Мамон. Однако не успел он это вымолвить, как над ним повис целый пчелиный рой. Пятидесятник замахал руками, надвинул шапку-мисюрку на глаза и повернул назад. Но было поздно. Пчелы накинулись на коня и грузного всадника.

– Прыгай наземь, а то насмерть зажалят, – воскликнул Матвей, запрятав лукавую усмешку в густую серебристую бороду.

Мамон проворно спрыгнул с коня и, вобрав голову в стоячий воротник кафтана, бросился наутек от пчельника.

«Вот так-то, родимый. Теперь долго .будешь мою заимку помнить!» – насмешливо подумал старик.

Мамон, распухший и гневный, ввалился в избу. Грохнул по столу пудовым кулачищем и накинулся на бортника:

– У-у, чертов старик! Мотри – всего покусали. Мне княжье дело справлять надлежит, а кой йтеперь воин.

– Не виновен, родимый. Язаранее упреждал, -г развел руками Матвей.

– Не гневись, батюшка Мамон Ерофеич. Я тебе примочки сготовлю, к утру все спадет, – засуетилась вокруг пятидесятника Матрена.

Мамон затопал сапожищами по избе, заглянул за печь, на полати и, недовольно пыхтя, опустился на лавку.

– Девку где прячешь, старик?

– Отпросилась в храм помолиться, родимый. В село сошла.

– Когда назад?

– Про то один бог ведает. Соскучала тут в глухомани по людям да и покойных родителей помянуть у батюшки Лаврентия надо. Должно, после святой троицы заявится, – неопределенно вымолвил бортник.

Пятидесятник сердито хмыкнул в цыганскую бороду и попросил квасу. Матрена зачерпнула ковш в кадке, подала с поклоном. Мамон, запрокинув голову, жадно, булькая, пил, обливая квасом широченную грудь. Осушил до дна, крякнул и швырнул ковш на стол. Вышел на крыльцо, кликнул десятника, приказал:

– В засаде сидеть тихо. Чую, мужички где-то рядом бродят. Коли что заметите – немедля мне знак дайте. А я покуда прилягу.

К вечеру Матвей запалил возле бани костер. Накидал сверху еловых лап, а под них дубовый кряж положил. Высоко над бором взметнулись клубы синего дыма.

Прибежал десятник, строго спросил бортника:

– Пошто огонь развел на ночь глядя?

– Свое дело справляю, родимый. Из кряжа дупло выжечь надо. Пущай малость обгорит. Мне князь, почитай, вдвое оброк прибавил, а дуплянок нет.

– Дуплянки днем готовить надо.

– Днем нельзя. Пчела мед собирает, а на дым к колодам не полетит. Будет вокруг пчельника без толку роиться.

Десятник потоптался возле костра, хотел было разбудить Мамона, но передумал, махнул на деда рукой и снова побрел в заросли.