Пятидесятник надел на себя кафтан, пристегнул саблю, сунул за рудо-желтый кушак пистоль и вышел из избы.

– Пронеси беду, святой угодник Николай. Ужель из ватаги Федьки кого заприметили? – забеспокоился Матвей.

Вскоре на заимку заявились новые гости. Бортник сидел в это время на крыльце и чинил дымарь. Выбежав из подворотни, громыхая ржавой цепью, свирепо залаяла собака. Старик поднял голову и обмер: перед ним стоял сам князь – высокий, плечистый.

– Худо князя встречаешь, старик, – строго произнес Телятевский.

Бортник отложил дымарь, поднялся, прикрикнул на ощетинившуюся собаку и низко поклонился.

– Прости старика, князь. Глаза не дюже зрячие, не приметил, – проговорил Матвей и тотчас подумал: «И чем это только моя заимка всех приворожила? Ох, не видать мне добра».

– Прослышал я, что возле твоего пчельника глухариный бор водится.

– Доподлинно так, батюшка князь. Токмо глухари раньше токуют. Припоздали малость. В эту пору мош-ники редко поют.

– Но все же поют, старик. Собирайся на потеху глухариную.

– На мошника еще рано идти. Глухаря перед зорькой бьют, отец родной.

– Так ли старик говорит, Тимошка?

– Матвей правду сказывает. Мошник – птица особливая, батюшка князь, – подняв палец над головой, деловито заверил Тимоха.

– Сам о том ведаю, – нахмурился Телятевский и шагнул было в избу, но вдруг заметил целый табун лошадей за черной приземистой баней, привязанных поводьями к деревьям.

– Чьи это кони, старик?

– Твоей дружины, князь. Мамон Ерофеич на заимке остановился. Должно, беглых мужиков высматривает. С утра в лес ушли, а коней здесь оставили.

Телятевский недовольно покачал головой и зашел в избу.

Тимоха наклонился к бортнику и доверительно шепнул на ухо:

– На глухаря князь впервой пойдет. Так што сам разумей, дед… А девку твою на озерце повстречали. Крякву стрелой сразила. Князь повелел Василису пы-мать, а она в лесок – и сгинула, плутовка. Хе-хе…

Бортник отшатнулся, борода мелко затряслась и на душе стало смутно.

В избе тихо. Матрена перед самым княжьим приходом убрела в лес за кореньями и пахучими целебными травами, надеясь повстречать в бору Василису.

– Отшельником, что ли, живешь? – спросил Телятевский.

– Со старухой векую, отец родной, – уклончиво отвечал Матвей.

– А девку куда подевал? Кто она тебе будет, старик? И пошто держишь в лесу?

– Бедную сиротку приютил, князь. Родители ее примерли, а мы со старухой пожалели и к себе взяли. Сама она из-под Ярослава-города, дочь крестьянская. Не дали дитю пропасть… А на днях помолиться ее в храм отпустили…

Телятевский шагнул к бортнику, ухватил старика за бороду, пронзительным взором обжег.

– А не лукавишь, дед?

– Зачем же, отец родной. Должна вскоре воротиться дочка. Разве токмо на озера забредет. Велел ей по пути туда заглянуть.

– И что же твоей девке на озере делать? – пытливо вопросил Андрей Андреевич, не отпуская старйка.

– Наказал дочке крякву поглядеть. Самопал да лук со стрелами она прихватила.

– Ой, хитришь, дед. Разве так в храм ходят?

– Вестимо нет, батюшка. Да токмо в лесу без самопала нельзя. Должно, на выходе возле реки оставит.

В избу влетел Якушка. Молодцевато тряхнул русыми кудрями и с поклоном спросил:

– Что прикажешь нам с Тимошкой делать, князь?

Андрей Андреевич сбросил с себя кафтан, оставшись

в просторной "белой рубахе. Присел на лавку, забарабанил перстами по столу и вымолвил:

– Будьте возле избы да приготовьте зелейный заряд на глухаря.

Якушка вышел, а бортник подошел к поставцу и принялся потчевать князя:

– Не угодно ли медку спробовать, отец родной?

– Простого не хочу, а бражного ковш выпью.

Матвей спустился в подполье и вытащил большую железную ендову с хмельным медом.

– Годков пятнадцать берегу, батюшка князь. Токмо шибко крепок медок, в сон поклонит.

– В том беды нет, старик. Притомился я на охоте, прилягу у тебя на лавке. На глухаря пойдешь – разбудишь, – проговорил князь и до дна осушил бражный ковш.

Похвалил деда за добрый мед, растянулся на лавке и вскоре уснул.

«Странный князь. Очами грозен, душой суров, а вот крестьянским ложем не побрезговал», – подумал Матвей и вышел на крыльцо.