Елена скучно зевнула и молвила:

– Все запомнила, Секлетея. Пойду-ка я к девушкам. Уж ты не гневайся, в светлице за прялкой посижу.

– А «Благословение от благовещенского святого отца митрополита Сильвестра» когда же закончим, матушка?

– Завтра, Секлетея, завтра, – поспешно проговорила Елена и, чмокнув старуху в щеку, выпорхнула из моленной горницы, пропахнувшей воском и лампадным благовонием.

Сенные девки, завидев княгиню, поднялись из-за прялок и поясно поклонились. Все они в розовых сарафанах, с шелковыми лентами в косах.

Елена уселась за прялку, однако вскоре сказала:

– Спойте мне, голубушки.

А девки только того и ждали. Ох, как наскучили прялки! Хорошо хоть новая княгиня нравом веселая. При прежней госпоже от молитв до рукоделья – и шагу ступить нельзя. И жили словно в монашеской обители: ни хороводов, ни качелей.

И девушки сенные запели – тихо, нетбропливо да задумчиво:

Ты взойди, взойди, красно солнышко,

Над горой взойди над высокою,

Над дубравушкой над зеленою…

В светлицу вошел Якушка. Поклонился княгине, украдкой, озорно подмигнул девкам, молвил:

– Князь Андрей Андреевич к себе кличет.

Елена вспыхнула ярким румянцем и заспешила к князю. Мамка Секлетея, провожая сенями Елену, ворчала:

– Экое ты намедни удумала. Мыслимо ли боярыне верхом на коня проситься. Басурманское дело, святотатство это, матушка.

– Я у братца своего всегда на коне ездила. Любо мне, Секлетея.

– Тьфу, тьфу! Оборони бог от срамного дела.

Князь ласково встретил Елену в горнице, усадил рядом

с собою на лавку, обнял. В дверь заглянула мамка, поджав губы, покачала головой.

– В пятницу, грех-то какой, лобзаться удумали!

Князь погрозил ей кулаком.

– Ступай,Секлетея. Княгиня со мной побудет.

Мамка что-то проворчала себе под нос и тихо прикрыла сводчатую дверь, обитую красным бархатом.

– Сама затворница, и за мной по пятам ходит да невеселые речи сказывает. Так нельзя, эдак нельзя. Живу, словно в ските. А мне все на коня хочется. Дозволь, государь мой, – целуя князя в губы, высказала Елена.

– Опять за свое, княгинюшка. Засмеют меня бояре. А коли скушно тебе – в саду с девками развлекись, хороводы сыграйте, гусельников да скоморохов позовите.

Когда на золотых окладах иконостаса багрянцем засверкала вечерняя заря, в княжьи покои вошла мамка Секлетея и напомнила супругам о всенощной.

Над боярской Москвой плывет утренний

благовест.

Иванка Болотников, прислонившись к бревенчатой стене подклета, невесело раздумывал:

«Прав был Пахом. Нет на Руси добрых бояр. Вот и наш князь мужику навстречу пойти не хочет. Даже выслушать нужду мирскую ему недосуг».

Рядом, свернувшись калачиком на куче соломы, беззаботно напевал вполголоса Афоня Шмоток. Болотников толкнул его ногой.

– Чего веселый?

– Кручину не люблю. Скоро в вотчину поедем. Вот всыплет нам князь кнута и отпустит восвояси. Агафья там без меня скучает.

– У тебя баба в голове, а у меня жито на уме. Князя хочу видеть. Нешто он крестьянам хлеба пожалеет? Не посеем нонче – и ему оброка не видать.

Афоня выглянул в малое оконце, забранное железной решеткой, и оживился:

– Примет тебя князь, Иванка. Глянь – воротный сторож по двору идет. Денежку он зело любит. Вот мы его сейчас и облапошим, – довольно потирая руки, проговорил бобыль и крикнул в оконце. – Подойди сюда, отец родной!

Привратник, услышав голос из подклета, остановился, посреди двора, широко зевнул, перекрестил рот, чтобы плутоватый черт не забрался в грешную душу, и неторопливо, шаркая по земле лыковыми лаптями, приблизился к смоляному срубу.

– Чего рот дерете, мужичье?

– Поначалу скажи, как тебя звать-величать, батюшка?

– Звать Игнатием, а по батюшке – сын Силантьев, – позевывая, прогудел привратник.

– Нешто Игнатий! – обрадованно воскликнул Афоня, высунув в оконце жидкую бороденку. – Ну и ну! Однако, счастливец ты, отец родной.

– Это отчего ж? – недоуменно вопросил Игнатий.

– Через неделю тебе вино да хмельную брагу пить за день святого Игнатия – епископа Ростовского. Великий богомолец был и добрыми делами среди паствы далеко